Безумье войны познается утратой.Убили и мужа, и младшего брата,А после ночной, взрывшей город, бомбежкиОт дочки осталась лишь в валенке ножка.Как жить? Как с судьбой своей женщине спорить?Рассудок ее помрачился от горя.Но все же один из агентов негласныхДонес, что безумная эта опасна.И следователь легко и умелоЕще сочинил одно новое делоИз тех, что настолько нужны и важныДля безопасности нашей страны,Что переплет у таких дел отмеченОсобой пометкой: «Хранится навечно».И, стоя на страже страны, трибуналНа двадцать пять лет ее в лагерь послал.Но бог приговор милосердный изрек,Пославши ей смерть, сократившую срок.В весеннее утро (апрель был в разгаре)Она умирала на лагерных нарах.Ей чудилось, что по песчаной дорожкеБежит ее девочка в платье в горошекИ ручки к ней тянет… Совсем уже близко.И тут же назойливо звякали миски.От горя к чуждому страданию глухи,Перловую кашу жевали старухи.Два дня, ожидая приказ к погребенью,В сарае лежал ее труп на поленьях.И мухи повисли, оцепенев,На бирке, привязанной к голой ступне.Раз номер она на спине носила,То с номером должно ей лечь и в могилу.Но тело, лежавшее без движенья,Последнее ждало еще униженье:Как только за зону открылись воротаИ скрылась телега за поворотом,Задержан был гроб и с привычною хваткойОбыскан видавшею виды солдаткой.И капнул слезою березовый сокНа вставший в то утро в лесу бугорок.Как кошку, как падаль ее схоронили,Ни надписи, ни креста на могиле.Березовый кол, укрепленный в песке,С доскою и номер на этой доске.Раз номер она на спине носила,То с номером должно ей лечь и в могилу.Приходит пора соловьиного мая.Лес лезет на просеки, плеши латая.И между людского позора столбамиТравы колыхнулось зеленое пламя.Лежит под столбом ее мертвое тело,Но живо в архиве за номером дело,И дел этих поднакопилось — гора!И все номера… номера… номера…Приходит октябрь. Ржавеют дубы.Как старые кости, желтеют столбы.Бугрится земля, и буграм нету счета,Как будто здесь крот-великан поработал.И в сером миганье сырого утраВидны номера… номера… номера…И мы, кто в ту пору не думая жил,Но совесть в сердце своем сохранил,Во имя зарытых в болотах и чащах,При жизни молчавших, посмертно молчащих,Детей, сумасшедших, калек, стариков,Лишенных погонов фронтовиков,Исконных своих и иноплеменных,Во имя их всех, без суда осужденных,Чтоб жизнь на земле была человечной,Клянемся запомнить это навечно!~~~
На жаргоне название женского лагеря: «кобылий двор». Кроме общелагерной изгороди, на нашем «кобыльем дворе» был огорожен колючей проволокой особый барак для сифилитиков. Но после того, как врачи признали, что на данной стадии заболевания сифилитики не заразны, их стали расселять по другим баракам.
