Матери чувствуешь всюду заботу.Из дома прислали пакетик компоту.Я его в кружке большой сварила.Что тут тогда в бараке было!Лежавшие на нарах зашевелились,Ноздри раздулись, губы раскрылись,Чтоб с вожделеньем и упованьемВдыхать компотное благоуханье.В нашей бригаде, не ошибусь,Представлен почти весь Советский Союз.Глядя на братских народов лица,Я не могла не поделиться.Вылила кружку в ведро большоеИ долила доверху водою.Эта коричневая груша —Тебе, наша добрая русская Луша.Эта изюминка черноглазая —Гордой ханум с гор Кавказа.Эта украинская вишня —Тебе, Оксана, будет нелишней.Как ни делила, как ни старалась,Но ягод прибалтам уже не досталось.Но запах остался, но запах не лжет.В каждую кружку налит компот.Пир начался. Горемыки-подружки!Чокнемся, сдвинув со звоном кружки.Забыты обиды, забыты невзгоды,Но не забыта дружба народов.~~~
В лагерной жизни посылка — радостное событие, но еще большая радость получить из дома письмо.
В КВЧ на стенке висел образец, как нам писать домой. Открытка с коротким текстом: «Я здорова, работаю. Пришлите мне…» И дальше список продуктов. Вот и все.
Но были письма и с другим текстом, которые посылались, минуя цензора, с какой-либо оказией.
~~~
ПисьмоНам, у кого на спине номера,Кровь чью в болотах сосет мошкара,Нам, кто, как клячи, впрягаясь в подводу,В лютый мороз на себе возит воду,Нам, по инструкции, разрешеноДва раза в год написать письмо.Что ж ты не пишешь письма, седая?Трудно живется, недоедаешь…Дети пришлют сахарку, сухарей.Или, прости, у тебя нет детей?— Как же не быть? Дочка есть и сынок,Только письмо мое детям не впрок.С лагеря я им послала привет,И вот такой отписали ответ:«Мама! Нам ваше письмо, словно гром.Петю уже вызывали в партком.Столько расстройства, столько заботы…Митю, наверное, снимут с работы.А от соседей такой позор,Что и не высунешь носа на двор.Если дела так и дальше пойдут —Лизочке не поступить в институт».— Матери доля известно какая:Каждая счастья детям желает.Сердце мое изболелось в тревоге:Я им, родным, поперек дороги.В ссылку старушка одна уезжала,Просьбу исполнить мою обещала:Детям черкнуть адресок я дала,Что от простуды-де… я померла…Что ж мне на это тебе сказать,Мертвой себя объявившая мать?Жестки слова мои пусть, но правы:Те, для кого умерла ты, — мертвы!~~~
Когда из Москвы приезжала комиссия, мы, чтоб не встретиться с ней, переходили из барака в барак. Жалобы на несправедливый приговор комиссия не принимала. Так на что же жаловаться? На цензора, на «опера»? Комиссия-то уедет, а я останусь.
И все же один раз я решила пожаловаться: «Почему я не получаю писем? Я не штрафная». Усатый мужчина из комиссии кивнул «оперу»: «Разберитесь».
«Опер», вызвав меня к себе, «разобрался», обзывая меня непотребными словами. Тут я вспомнила рассказ второсрочницы Нины Ивановны Гаген-Торн. Второсрочниками называли тех, кто уже отсидел срок, но при новой заварушке их забирали снова.
Когда во время вторичного допроса в Москве следователь начал материться, Нина Ивановна ответила ему колымским матом. Первый срок она отбывала на Колыме. Ее колымский монолог длился несколько минут. Следователь обалдел. Больше он уже не матерился. Но я на Колыме не была и вообще ненавижу матерщину.
