Он был смертельно болен. И не только он один – всю его планету сотрясали социальные и природные катаклизмы. Но сейчас, унесенный ураганом времени и оказавшийся в чужом теле и в чужом мире, Павел с ужасом осознал, чем пришлось поступиться неведомым потомкам ради спасения человечества. У обитателей подземных городов не было ни памяти о прошлом, ни цели в будущем, ни синего неба над головой. Все это осталось на загадочной Поверхности. Но Павел, чужак из далекого XXI века, не смирился и начал свой долгий путь наверх…
Этот роман автор адресует тем, кто недоволен нынешними временами.
Помилуй Бог! – как говорил генералиссимус Суворов. Не было бы хуже!
Необходимо со всей ответственностью осознать тот факт, что человеческая цивилизация в нынешнем ее состоянии нестабильна, а значит, нежизнеспособна и клонится к упадку. Упадок может наступить в силу множества причин, наиболее реальные из которых указаны в Пункте Втором.
Он находился в вагоне поезда.
Вагон выглядел непривычно, но странность его как бы пряталась и ускользала от взгляда, слуха и рассудка. Если говорить определенней, глаза еще что-то замечали, но погруженный в дремоту разум был не в силах осознать увиденное, словно начисто лишившись способности к анализу, к оценке событий и обстоятельств, к реакции на окружающий мир. Вместе с этим исчезло и чувство времени; он не мог сказать, сколько минут, часов или дней сидит в глубоком мягком кресле, бездумно уставившись в угол между полом и стеной вагона.
Дар логического мышления был утерян, но возможность фиксировать увиденное сохранилась. Без всякой цели, просто так. Эти пассивные наблюдения не являлись пищей для ума, не будили ни любопытства, ни фантазии, а оседали где-то в безднах памяти, проваливались в мертвую ее трясину и таяли – так, как тают звезды в рассветных небесах. Частицы реальности, подчиняясь внутреннему бессознательному ритму, мелькали перед ним картинками-вспышками на невидимом экране: проблеск, темнота и снова проблеск. Одна картинка, другая, третья, четвертая…
Пол. Обыкновенный пол из темно-коричневого пластика. Не гладкий, а чуть ребристый. Рисунок – шестиугольники с насечкой, идущей то вдоль, то поперек. Пол идеально чистый, не видно ни пылинки, ни соринки.
Спинка кресла – того, что впереди. Тоже пластик, оттенка кофе с молоком. Над спинкой торчит голова. Женская. Пышная прическа: пряди волос уложены в виде океанских волн. И цвет такой же: у корней – фиолетовый, потом синий, лазурный, зеленый, нежно-нефритовый и на самых кончиках – белый, как морская пена.
Проход. Широкий проход справа, за ним – ряд кресел у противоположной стены. Большей частью пустых, только где-то впереди смутно маячит фигура в пестром облегающем комбинезоне. Яркая броская ткань – чередование алых и желтых полос, черный узор у запястья и ворота… Мужчина? Женщина? Непонятно…
Слева стена – светло-серая, слегка вогнутая, плавно переходящая в потолок. На сером фоне – рисунок: розовые нити расходятся бесконечной паутиной, ползут к потолку и полу. Стена чуть заметно мерцает, наполняя вагон слабым жемчужным светом. Настолько слабым, что конец вагона не разглядеть. Или он слишком длинный?.. Много длиннее обычного, а еще…
Окна!
Окон нет. Нет покачивания, потряхивания, лязга на стыках рельсов, гула моторов, скрипов, шорохов. Мертвая тишина! Ни звука, ни признака движения… Но он почему-то знал, что находится в поезде и несется вперед со скоростью пули.
Куда? Вероятно, домой…
Эта мысль, прорвавшись сквозь вязкий туман, окутавший сознание, почти разбудила его.
Поезд… Он – в поезде… Значит, возвращается из Москвы в Петербург. В последние годы, после начала болезни, он ездил только в Москву, к своим издателям. Ездил на день. Болезнь не отпускала его надолго: все понедельники и четверги он проводил в центре диализа – лежал, подключенный к искусственной почке, и с каждым разом эти сеансы становились все дольше и мучительней. Врачи и медсестры посматривали на него с плохо скрытым сочувствием – мол, почти не жилец…
Эти взгляды вдруг ясно вспомнились ему, заставив вздрогнуть. Сумка! Он судорожно пошарил рукой по сиденью, с трудом нагнулся и заглянул под кресло.
Сумки не было.
Странно. Даже не странно – ужасно!
Черная кожаная сумка сделалась для него таким же необходимым предметом, как брюки, башмаки, пиджак. В сумке – лекарства, еда, бутыль с водой… Без этого он мог прожить три часа или четыре, может быть, шесть, но срок отпущенного времени был неопределенным – лекарство могло понадобиться в любой момент. Ему полагалось находиться рядом, в сумке, не дальше чем на расстоянии протянутой руки.
Но сумка исчезла.