А тут — совсем же другое дело! Мастера с кандидатами ломанулись вперед, как скипидаром намазанные, а мы никуда не торопимся — едем, окрестности озираем. Скоро стало понятно, что хоть мы и не мастера, но какие-то зачатки ума у нас все же были, несмотря на молодость. Это потому, что некоторые вырулили на маршрут в майках и шортах, а мы, как умные, в рубашках с длинными рукавами и спортивных штанах. Это к тому, что деревьев в том степу, по которому мы ехали, не было. Дорога проходила в страшных местах — в государстве вовсю бушевала борьба с пьянством, поэтому мы со своих велосипедов могли наблюдать, как в некогда роскошных яблоневых садах резвились бульдозеры, выкорчевывая такие опасные, такие плодоносные яблони. Зато никто не говорил ни слова, когда мы сползали со своих велосипедов и срывали с лежащих на земле деревьев краснобокие яблоки. Для того чтобы дать отдохновение совершенно запорошенному пылью горлу. И, когда дорога проходила через села, на нас никто не показывал пальцем, что мы, типа, голые да верхом. Там, вдали от столиц, нравы строгие.
Ну, не леди Годива мы, что говорить, тем более, что ровно через полчаса с момента старта пыль, поднятая первым эшелоном нашей группы, уже прочно укоренилась на потном челе и образовала красивую и крепкую корку. И не только на челе. Пыль была везде. Ее ровный засохший слой нарушали только русла от ручейков пота, стекающих по груди, спине и заднице.
Через два дня пути я поняла, что страшно хочу помыть голову и помыться сама. Ну просто до того страшно, что готова ради этого на многое. И пусть говорят, что часто моются те, кому чесаться лень. Просто через два дня мне стали мерещиться всякие ужасы — на волосах (а они у меня были длинные, много их) грязевая глазурь, кожа под ней зудит, поэтому полное ощущение, что в волосяном лесу толпами прогуливаются разнообразные насекомые.
— Мыться, а то умру! — крикнула я товарищам, и товарищи откликнулись.
Надо заметить, что стоянки, где мы останавливались, были стационарные — то есть в приличном месте. Там были уже выстроены навесы, столы и скамейки. Расставил палатки, развел костерок — и радуйся жизни. Эта стоянка была на берегу речушки. Мелкой, примерно сантиметров семьдесят, но очень быстрой и холодной. Просто очень. И с заросшим мелкими деревцами берегом. Попробовав пару раз пристроиться так, чтобы голова помылась, я поняла, что это невозможно. Длинные волосы одной рукой не промоешь, а третьей руки, чтобы держаться за хлипкий стволик и не сверзиться в речку, у меня нет. Помучившись некоторое время в попытках ее отрастить, я позвала товарищей.
Далее мое мытье выглядело следующим образом. Один товарищ стоял по это самое в воде, держа в одной руке ствол дерева, а в другой — мою ногу. У другого берега точно в такой же позе стоял второй товарищ, отзеркаливая первого.
Сначала они попытались сплавить меня мордой вниз, но скоро поняли, что я сильно возражаю и пытаюсь утонуть.
Тогда они перевернули меня мордой вверх. Я извлекала мыло из трусов купальника, намыливала голову, засовывала мыло обратно, потом болталась в потоке, смывая с головы пену. Операция повторилась несколько раз, несмотря на то, что добровольные помощники дружно стучали зубами и просили закончить процесс побыстрее. Мне, с моими акробатическими действиями, было даже жарко.
Потом в нашей биографии случился Зеленчукский перевал. Ничего особенного. Это горка такая, длиной в семьдесят километров. Угол подъема — глазу не видать на просторах Краснодарского края. Только к вечеру мы поняли, что такое расстояние все время в горку — это практически невозможно. Потому что, доехав до костра, который уже развели наши кандидаты и мастера, мы упали на бок вместе с велосипедами. И наши скрюченные в характерных позах ручки и ножки было не разогнуть достаточно долго. Но к ночи мы отошли.
И тут на стоянку пришел мужик. Вернее, он приехал на коне. «Ехал Ваня на коне, вел старушку на ремне…» Нет, это не оттуда. Он предложил нам сфотографироваться ночью, на перевале, верхом на лошади. Мы радостно закричали «Ура!» и согласились. (Для тех, кто подумал, что у меня есть такая фотография, — так у меня ее нету.)
Когда подошла моя очередь, и я взобралась в седло (в первый раз в жизни, честное слово), ощущения у меня были сказочные.
«Чьорт побьери! — подумала я себе. — Это же мечта всей жизни!»
И тут у фотографа кончилась пленка.
— Секундочку! — сказал он мне и отвернулся, чтобы вставить новую.
За это время в голове моей, испорченной чтением романтической литературы про ковбоев, мушкетеров и всадника без головы, пронеслись все описания лошадиных скачек, прочитанные за недолгую жизнь. И при этом, видимо, отвалился какой-то винтик.
— О-го-го! — сказала я себе и пнула лошадь каблуками.
— Иго-го! — изумленно ответила лошадь, взглянула на меня через плечо и кокетливо взбрыкнула задом.
В руке у меня были поводья.