А теперь ей было страшно, одиноко, и сиротливо, и мертво, а мне надо было ее оттолкнуть. Она изменялась, цепляясь за меня, стала вьюнком, обвила меня всю и стала водорослью, цепкими щупальцами и слизью, которую никак не стряхнешь. Теперь, когда я захотела от нее избавиться, у меня не получалось, и как она ни менялась, я все время знала, что это Мор. Чувствовала, что она. Мне было страшно. Я не хотела ей зла. Кончилось тем, что я всем весом оперлась на ногу. Боль разорвала связь, так же как спугивала фейри. Болеть умело мое живое тело – так же как собирать дубовые листья и нести их в гору.
Тогда она пошла вперед или хотела пойти, но сумерки стали тьмой, и нельзя было пройти за дверь, двери больше не существовало. Мор остановилась под деревьями, опять став собой, очень маленькой и потерянной, и я едва не потянулась к ней снова. Но тут она пропала в мгновенье ока, как исчезают фейри.
Дорога вниз в одиночестве получилась долгой. Я на каждом шагу боялась, не встретить бы мать, если она явилась проверить, отчего сорвался ее замысел всех их захватить. Попытка удалась ей из-за Мор, теперь я это понимала, потому что Мор была ее дочерью, ее крови. Я все думала, что не могу бегать, а она может. Мор казалась далекой как никогда. Фейри, естественно, все поисчезали от боли. Даже «Вавилон-17», лежавший у меня в сумке, казался очень далеким. Но тетушка Тэг ждала меня в машине, и дедушка в «Феду Хир» был так рад меня видеть, он бы не перенес, если бы я ушла. Постель плямкавшего губами мужчины была пуста, его пустое тело уже унесли. Повезло ему, что ушел сегодня. Тем, кто умрет в ноябре, придется ждать целый год. Как Мор. Что с ней сталось? Придется ли ей ждать до будущего года?
Чем больше думаю, тем меньше понимаю, что это было. Неужели все долины так открываются? А как же люди, которые умирают на равнинах? Это действительно древнее место, древнее рудника, или рудник открыл его там, где прежде был гладкий склон? И куда они ушли? И на самом ли деле они были? А Мор? Где она теперь? Ее все-таки захватила мать? Помогут ли ей фейри? И почему рябины? Никогда не слышала, чтобы рябину считали деревом смерти – это о вязах говорят: кладбищенские вязы. Но листья были дубовые, сухое золото дубовых листьев. Один остался у меня в сумке. Это не значит, что кому-то не хватило, у Мор был лист, и другие еще хрустели под ногами, когда я уходила. Я принесла более чем достаточно. Я думала, что все вытряхнула, но один остался под черной обложкой «Вавилона-17». До чего же странная книга! Неужели язык действительно определяет образ мышления? То есть вот так?
Похоже, у меня сегодня сплошные вопросы.
Я вымоталась и для ноги слов не найду, так что весь день сидела дома и читала. Потом приготовила ужин для тетушки Тэг, когда она вернется из школы, – грибную запеканку с луком, сыром и сливками, и картошку в мундире тоже с сыром, и горошек. Она сказала: как это мило, и что, наверное, мужчин так кормят каждый день, если они женаты, и что ей бы нужен не муж, который на такое рассчитывает, а жена, которая бы такое готовила. Приятно было готовить из настоящих продуктов. Есть в этом что-то основательное. Не то чтобы я прибегала к волшебству, кроме того волшебства, которое требуется, чтобы из больших плоских грибов и сырой картошки сделать объедение. Я просто готовила ужин. Но хотелось бы знать, сколько волшебства в том, чтобы готовить для других, может, я просто не знаю. А оно очень даже может быть. Посуда тетушки Тэг любит меня не больше Хурмы. Ножи и вилки в меня не втыкаются, но выворачиваются из руки. Они знают, что я им не хозяйка.
Вроде бы у Хайнлайна есть повесть «Дорога славы». Это, наверное, что-то! Интересно, есть ли у Даниэля? Если нет, славься вовеки межбиблиотечная рассылка.
Сегодня опять ездила в Абердэр автобусом. Ни Мор, ни фейри ни слухом ни духом, хотя у меня было чувство, будто они исчезают за миг до моего взгляда и появляются, едва я отвернусь. Это, конечно, игра, только мне в нее играть неохота. Я искала ответов, хотя могла бы знать, что от них никогда не добьешься прямых ответов, даже когда им что-то нужно, а теперь тем более.
Я сходила к дедушкиному дому. Ключ от входной двери у меня остался, хотя поворачивался теперь туго, и попасть внутрь оказалось ужасно трудно. Тетушка Тэг поддерживает там чистоту, но все равно пахнет пылью и запустением. У него совсем маленький домик, зажатый между двух других. Когда здесь жила тетушка Флорри, там не было ванной комнаты. Ванна стояла в кухне, а туалет стоял «а ти бак», на улице. Так было и когда здесь жили прабабушка с прадедушкой. Дедушка, когда вернулся туда, провел водопровод. А мне очень даже нравилась ванна в кухне возле угольной печи. Было удивительно уютно. А вот выходить в туалет я терпеть не могла, особенно по ночам.
