Среди гор полностью

— Что там спрашивать: «К добру или к худу?» — печально промолвил Карымшак. — Говорят, конец теперь самостоятельному житью, своего двора, своего хозяйства не будет. Лошадей бедняков уже записали в списки, осталось только тавро наложить… А сами люди будут жить одним гуртом!

— Апей, страсти какие, как это — гуртом, боже ты мой!

— Эй, баба, сказал тебе — помалкивай! — набросился на бедняжку Корголдой муж. — Гуртом — значит, гуртом! Так положено при равноправии. Люди будут как журавли: летать вместе, один за другим, кричать вместе хором, садиться тоже вместе! Поняла? Вот и сиди теперь, молчи!

— Говорят, построят дома длиной с версту и всех, кто в артели, будут загонять туда, как овец!

Корголдой от страха задрожала всем телом и набожно схватилась за ворот платья. Чашка в руках Иманбая пошатнулась, буза полилась на грудь. Карымшак же продолжал рассказывать:

— А в больших городах всех женщин будут загонять в большие сараи и заставлять шить большущие одеяла, шириной в сорок — восемьдесят аршин. И тогда всех, кто в артели, будут класть вместе под одно одеяло. Все красивые, статные молодки будут, стало быть, содержаться при этих домах.

— А зачем же они будут содержаться там? — спросил кто-то, недоумевая.

— Как зачем! Для общины. Мужчины будут ложиться с ними только по чекам!

— Апей! — воскликнула Корголдой, ущипнув себя за щеку. — Это еще что за чудо — чеки?

Иманбай не в состоянии был даже вытереть с одежды разлитую бузу и лишь испуганно спросил:

— А где же будут наши бабы?

— Если пройдут по комиссии, то, значит, в общину пойдут, а если нет, то будут поварихами в артели. Словом, теперь твоего-моего нет, и не только скот и земля, но и собственная жена и детишки — все будет в одном котле. А о своей золотой голове и говорить нечего: тоже клади в общий котел и шагай тогда к равноправной жизни!

Кто-то из сидевших у входа с ожесточением махнул отрепанным рукавом шубы:

— Оставь ты, ради бога, пусть хоть потоп будет!

— Пусть это слышат уши, но не приведи увидеть глазами! — глухо промолвил чернобородый.

— Ухо в слышанном не обвиняют, а я говорю то, что слышал! — ответил Карымшак. Он подался грудью вперед и продолжал уверенным тоном: — Теперь законом разрешается: отец может жениться на родной дочери, брачного свидетельства не требуется… И когда настанет равноправная жизнь, скот весь выродится, а в общинах вместо мяса, молока и масла будут кормиться одной травой: травяная лапша, травяная похлебка, а приправлять будут черепашьими яйцами. Вот таково будет новое житье!

Корголдой выронила из рук пиалу:

— А-а! Боже, черепашьи яйца?

— Пусть пропадет пропадом такая жизнь! — выругался кто-то. Послышались тяжелые вздохи. Бердибай бессильно уронил голову на грудь. Он сидел не поднимая головы, огромный, неподвижный, как каменная баба в степи. В глазах Иманбая зарябило, и ему показалось, что его деревянная кадочка, где заквашивалась буза для домашнего потребления, сейчас выскочила из трубы и уносится в небо, скрываясь в облаках. Он сидел потрясенный, язык не ворочался, и ноги онемели, стали словно чужими. Да и не только Иманбай, но и все другие притихли, затаились. Что за страшные вести? Неужто это правда? Неужели советская власть допустит такую смуту? Нет, это ложь — сплетни бабьи! Пусть это слышат уши, но не верит этому сердце!

Но ведь это говорит не кто-нибудь, а сам Карымшак, «большой, как гора» Карымшак!

Нет, Карымшак не станет повторять недостойные слухи и бабьи сплетни. Он семь раз отмерит, один раз отрежет. Такие мысли блуждали сейчас у каждого в голове.

Люди сидели удрученные и подавленные: «Что за страшные вещи, на душе не по себе стало, жизнь опротивела. Если это правда, то что ждет нас впереди, как будем жить?»

Бузу уже никто не пил, но дастархан и посуда оставались неубранными. Корголдой сидела ошеломленная, беспомощная, с мутными от слез глазами. Кто-то тяжело вздохнул. Иманбай неожиданно спросил:

— Есть ли какое предзнаменование на будущее царство, молдоке?

Все обратили свои взгляды на муллу.

— Аллах — не смертный человек! — ответил Барпы. — Аллах есть аллах! Все создано аллахом, и тот и этот мир, и свет, и тьма, и вся вселенная! Аллах великодушен, аллах многомилостив. Он не мстит смертным за их заблуждения. Вот был на свете такой великий владыка капыр Пархон. Он говорил: «На всей вселенной только я один владыка и бог, нет второго бога. А если есть, я его убью и буду сам единственным богом!»

Карымшак и Бердибай от ужаса одновременно схватились за вороты.

— Да простит аллах за слышанные дерзости!

— Да падет кара на голову самого капыра!