Среди гор полностью

— Гости пришли, байбиче моя! Разжигай очаг, ставь казан! — с хозяйским радушием распорядился Курман.

Батий расстелила гостям овчинный полог и молча принялась за свое дело.

Хотя буза была не очень важная, но выпили ее изрядно, а если к этому прибавить еще пьяные, шумные разглагольствования Курмана, то легко понять, что мрачное настроение Сапарбая рассеялось, он повеселел. Теперь он, то и дело приглаживая усы, говорил горячо и громко, не уступая самому хозяину:

— Постой, Курман! Ты опьянел, потом скажешь, послушай меня…

— Кто опьянел? Это я?

— Да ты выслушай меня, я ведь твой гость!

— Правильно… Ты и Имаке… Имаке, рассуди нас по справедливости. Ведь ты всегда был посредником. Вот ответь мне, почему я стал таким? Все мы встретили советскую власть с открытой душой… А теперь выходит так, что переворот делал один только Шарше-голодранец, потому что он ходит под палкой Калпакбаева!..

— Ай, да брось ты их! — нетерпеливо махнул рукой Сапарбай. — Ты лучше подумай о себе сперва. Если бы ты оставил свою дурную привычку плевать на небо и вел бы себя, как нормальный человек, то не Шарше был бы теперь во главе бедняков!

— По-твоему, значит, я один смутьян, так, что ли?

— Нет, ты не смутьян… Ты просто артачишься, упрямый до дурости!

— О Имаке, скажи же по справедливости!

Придремнувший, томимый пьяной истомой Иманбай заморгал глазами и сонно промычал:

— А-а, что…

— Оставь ты его в покое, Курман. Об этом мы будем говорить с тобой вдвоем. Знаешь, я скажу тебе прямо, раньше ты с камчой в руке дрался за Саадата, словом, был пособником, во всем следовал за ним. Саадат — это Саадат! С ним играть нельзя! Это лиса, петляющая в лощине. Он знает, что ему надо! А вот чего нам с тобой не хватает? Ты не обижайся, я тебе скажу правду в лицо. Ты вдруг сбежал, поскитался немного, ну и попал потом нам в руки. Хорошо, это прощается, заблудился, побегал, но потом все-таки прибился к своим. Но если бы ты после всего этого, забыв о прошлом, стал бы жить спокойно, как все другие, то сейчас бы дела твои были не такими!..

— Так, так! Продолжай, мудрец мой!

— Ты не язви! Я выполнил свой товарищеский долг, совесть моя чиста, но ты махнул рукой на мои советы… Отбил у Бердибая младшую жену… Ну, это дело твое, на ком жениться: на девушке ли или на женщине. Вам жить, лишь бы дружны были. Дело не в этом. Вот ты уже мужчина, хозяин, глава семьи, а ведешь себя глупо, непутево!

— Так! — с обидой промолвил Курман и кивнул головой. — Если ты такой умный, то говори, продолжай!

— Я тебе говорю не от злости, пойми это! — продолжал Сапарбай все так же решительно. — Чем бесцельно проводить и без того не долгую жизнь, лучше выкопать могилу и живьем лечь туда!

— Погоди, ты все сказал?

— Нет. Как раз в ту пору, когда все мы стали стремиться к большой цели, ты на все махнул рукой, запил, отошел от народа.

Стиснув кулаки, Курман подался вперед:

— Я так и знал, что ты это скажешь! Но разве, кроме меня, никто не пьет? Выпивка — это так себе, это не главная причина моих несчастий, и то, что ты говоришь, — просто придирка!

— Нет, не придирка!

— Постой! Ты не очень-то разоряйся!.. А не кажется ли тебе, Сапарбай, что сам ты очень напоминаешь ту мышь, которая мечется, не находя нору, привязав к хвосту сито!

Сапарбай язвительно усмехнулся.

— А что, дошло, за сердце схватило?

— Ты не выхваляйся передо мной! Когда несчастье схватит за ворот, то каждый может покачнуться в седле. Вот тебя припугнул этот горлопан Калпакбаев, назвал апартунусом, и ты уже сник, сидишь теперь даже со мной! Вот видишь, ясно тебе это? Жизнь не так уж проста, чтобы с ней можно было играть так, как бы мы с тобой играли в альчики. Если разгневаешь жизнь, то она, будь ты хоть великан, держащий на ладони гору Орток, все равно набросит на тебя свою узду. И так скоро, что и глазом не успеешь моргнуть! Постой, не перебивай! Когда ты говорил, я слушал, сдерживая себя! Ты вот говоришь, что я живу без цели, а чем ты это докажешь? Постой… Самое большее скажешь, что я буян! Так ведь вы меня называете?

Курман еще хотел сказать: «Я ведь тоже такой же сын бедняка, как и ты, батрачил с малолетства, как же ты можешь обзывать меня прихвостнем Саадата?», но не сказал этого, оставил на конце языка. Раздраженно махнув рукой и нахмурившись, он замолчал.

— Ты что насупился, говори до конца!

— Все равно не поймешь!

— Не веришь, что ли, мне? — сказал Сапарбай и испытующе прибавил: — Ну хорошо, стало быть, мы не верим друг другу!

Иманбай давно уже выжидал, чтобы вмешаться в разговор, и когда Сапарбай повторил свои слова:

— Ну, конечно, теперь вы мне не верите! — он вскочил с места:

— Сапарбай, ты ошибаешься!

— Об этом и Калпакбаев говорит, для меня это не новость! — ответил Сапарбай и зло рассмеялся.