Среди гор полностью

— «Откуда, откуда»! Не выдумала же я из своей головы! Об этом говорят все женщины в аиле. Начальство решило разводить отныне только племенной скот и племенных людей. А нам с тобой, хоть из кожи лезь вон, никогда не попасть на племя… Как хочешь, но, пока живы, продавай скот, а что не продашь, забивай, хоть сала натоплю впрок!

В бессильной злобе на старуху, Соке сел на лошадь и, уже выезжая со двора, сказал ей:

— Ты постой, не спеши пока! Когда придут племенные люди, вот тогда я порежу весь скот. Посмотришь, я еще первый приглашу их в гости к нам…

— О горе мое, я так и знала, что ты отговоришься. Так знай же, дурень упрямый, я никогда не приму их к себе в дом!

Умсунай еще долго причитала и проклинала своего мужа, а потом, позвав соседских джигитов, заставила их прирезать красного бычка и черного барана.

— Если не хочет меня слушать, так я и спрашивать не буду. Я и без него обойдусь! — приговаривала старуха. — Ишь ты, он хочет угощать этим мясом племенных людей! Так уж и жди, нашел дуру! Я тебе еще покажу, за две недели пораспродам весь скот.

Вечером, когда вернулся Соке, он увидел груду разделанного парного мяса и поразился решительности старухи: «О негодная старуха, все же поступила по-своему!» Умсунай, однако, сделала вид, что не заметила его негодования.

— Что ты уставился? — невозмутимо сказала она. — Шатаешься весь день черт его знает где, а весь дом на моих плечах. Красный бычок объелся отрубей, его вздуло, и пришлось прирезать, чтобы он не подох. А баран… — Умсунай запнулась и вынуждена была сказать правду: — Я зарезала его назло тебе. Лучше сами съедим, чем отдавать чужим…

Добродушный старик не стал поднимать шума.

— Ну что ж, зарезала так зарезала, только не ругайся, пожалуйста. Мне и без тебя тошно. Поездил по аилу и такого наслушался! Тут уж не болтовня о племенных людях, а сдается, что опять начнутся распри между двумя родами. Оно и правда, как мы, потомки Батыра и Эшима, испокон веков не жившие в дружбе, будем теперь в одной общине? Этого не желают обе стороны. Хотят, чтобы каждый род жил своей артелью. Не желаем, говорят, жить вместе со своими старыми врагами. Вот как дело оборачивается-то, старуха!..

— А что, было бы неплохо! — подхватила Умсунай. — Лучше, конечно, если каждый род будет жить отдельной артелью. К чему нам тесниться с ними, если и прежде наши очаги никогда не горели рядом!

— Ты права, милая, я тоже так думаю!

События в аиле развивались так, что даже Соке, который не примыкал ни к одной из сторон, теперь склонялся к тому, что двум родам не следует быть в одной артели. Словом, он считал, что если бы власти позволили жить порознь, то это было бы лучше всего. Да и не только Соке, но и многие активисты клонили к этому. Аил вдруг сразу завозился, как пчелиный улей. В каждой семье взрослые мужчины садились на лошадей и, разъезжая по аилу, собирались в отдельные родовые группы. Самые отчаянные, жаждущие скандала, уже сейчас гарцевали на горячих конях, возбужденно крича:

— Не желаем смешивать свое добро с теми, с которыми никогда не смешивалась наша кровь!

Калпакбаев решил, что все это дело рук его врагов: «Знаю, это враждебная агитация апартунуса! Я сдам его в ГПУ, пусть там примут меры!»

Сразу же после того, как Сапарбая заперли в подвале, по аилу пронесся слух: «Сапарбая признали кулаком и заперли в подвале. Теперь не только баи, но и бедняки, выступающие против коллективизации, будут считаться кулаками. И зачем только он, бедный малый, связался с этим уполдомочем, теперь его угонят в ссылку!»

Первым в семье об аресте Сапарбая узнал отец. Чтобы не испугать насмерть старуху, Саякбай не сказал ей ни слова, а сам тайком отправился в школу к невестке. Зайна, только что окончив уроки, вышла из класса и заметила в углу коридора понурившегося свекра. Она догадалась: произошло что-то страшное с мужем. Глаза ее затуманились слезами, но она постаралась подойти к нему твердой походкой:

— Что вы стоите здесь, ата? Идите домой. Мать ведь одна осталась…

Саякбай тихо ответил:

— Я побоялся, что она не выдержит, и скрыл от нее, ничего не сказал.

— И не надо. Идите домой.

— Доченька, говорят, что Сапаша угонят!..

— Не бойтесь! Идите пока…

Саякбай, стесняясь надоедать невестке, вышел из школы и неохотно направился домой.

А Зайна пошла в аилсовет. Решительно дернув дверь, она сразу же резко спросила Самтыра:

— Вы, товарищ, если не ошибаюсь, временный председатель нашего аилсовета? Значит, без вашего ведома здесь никто, кто бы он ни был, не имеет права своевольничать!

Самтыр от неожиданности растерялся и робко поглядывал на Калпакбаева. Даже Шарше не нашелся, что сказать, а сидевший тут же Саадат неуверенно попросил:

— Потише, сестрица, потише!

Зайна, не обращая на него внимания, продолжала наседать на Самтыра:

— Вы не прячьте глаза! Вы теперь не забитый пастух, а глава местной власти. И кто бы мог подумать, что при вас моего Сапаша посадят в подвал…

— Я не сажал его! — виновато ответил Самтыр.

Тряхнув головой, Калпакбаев бросил на нее взгляд исподлобья:

— Я посадил его! Этого еще мало смутьяну-апартунусу!

— Вы лжете, Сапаш не апартунус!