Среди гор полностью

— Так вот, — продолжал Бердибай, — только улетели младенцы, как айрыпланы стали кружить в небе, как стервятники над падалью. Они взлетали все выше и выше, а потом начали сшибаться и биться крыльями. Долго они дрались… Но в это время над головой появилось небольшое облачко, величиной с подседельную кошму. Раздался страшный гром, сверкнули молнии, и на землю обрушился жестокий град. Однако вскоре же небо прояснилось — как рукой сняло! Глянул я вверх и увидел, что остался в небе только один белый айрыплан, а черный айрыплан разбитый валялся подле той скалы, на которой я сидел. И вдруг он загорелся большим пламенем, пламя стало взмывать к небу. Кто-то крикнул мне сверху: «Сгоришь, убегай быстрей!» Пока я взлетал в небо, пламя все же успело коснуться меня. По краям моей белой одежды остались небольшие подпалины. Эти подпалины неспроста, я думаю, это приметы той смуты, которая сейчас нависла над народом…

— А кто же эти крылатые младенцы? — озабоченно спросил маленький, горбатый старикашка.

— Да кто? Это никак ангелы! — ответил ему чернобородый.

— Это посланники самого аллаха! — пояснил Карымшак.

Белобородый старик тронул обломком прута куцехвостую кобылу и, покачивая головой, промолвил:

— Не нам разгадывать вещий сон Беке! Такой сон пусть разгадает сам пророк Джакып! Алла-ха-акбар!

Все разом молитвенно вознесли ладони и провели ими по лицам.

Жена Карымшака, Канышай, услышав эти вести, радостная и довольная, громко крикнула над ухом глухой старухи плотника, пришедшей попросить в долг масла:

— Бог смилостивился, байбиче!

Как ни старалась старуха понять, подставляя ухо, но все же не расслышала обращенных к ней слов и сказала, простодушно вздыхая:

— О боже, жеребенок сдох, говоришь?

— Да не-ет же! Бог смилостивился, байбиче, бог смилостивился, говорю!

— А-а? Случилось что-нибудь?

— Артель эту распустят, говорят, байбиче-е!

— О милая, птица села на сарай?

Жена Карымшака беззлобно проворчала:

— О несчастная… Зачем же садиться птице на сарай? Артель распустят, слышишь, байбиче?

Старуха молча кивнула головой.

— Мулле приснился во сне Кызыр-Алейсалам.

— А-а, милая, говоришь, женщина приходила?

— Да нет же, святой приснился ему.

Старуха снова молча кивнула головой.

— Сегодня все, кто живет с именем бога, решили ночью собраться у реки, чтобы принести богу жертву! Ваш старик тоже небось собирается идти туда?

— Вот я и говорю, верба если высохнет, то ее топором не срубишь. Вчера весь день маялся, с горем пополам расколол бревно. Всю ночь кашлял, простыл, видать… Вот я и пришла попросить маслица. Много не надо, с ложку хватит. Только ты не торопи. Бог даст здоровья, он тебе выскоблит чашки из самого лучшего дерева… Стареет мой, согнулся, как кулачок!

— О горе мое, глухота, да она ни одного слова моего не поняла!

— Ну да, — чмокнула губами глухая старуха. — Он-то сам сухонький, как кулачок, а не любит бездельничать, весь день с топориком… А то как же, все вы свои, добрые люди. Никому не откажешь… Один просит лопату смастерить, другой хомут несет на починку… Все времени нет, вот он и задержал твои чашки. Только ты не обижайся, даст бог силушки, сделает он…

Жене Карымшака очень хотелось поделиться своей радостью, и она крикнула старухе на ухо:

— Да что вы, я и не думаю обижаться! Когда сделает, тогда и ладно.

— Ну да, родненькая! Маслица-то мне всего надо с головку ложки. Как же, я не забуду твоей доброты!

— О бедная, ты ей про верблюда, а она про кобылу!

— Хотела я сегодня попотчевать своего старика калмыцким чаем с маслом, больно кашляет он…

— Ну, ну, попотчуй! Мне не жалко, бог даст, хозяйство наше не оскудеет.

Между тем в голове у Канышай зародилась странная мысль: «А вдруг это не глухая старуха плотника, а сам Кызыр-Алейсалам? Что-то тут не то. Ведь говорят же, что святой Кызыр является в облике убогих!»

Старухе показалось, что хозяйка раздумывает, дать ей масла или нет, и она еще раз повторила:

— Да мне всего-то с головку ложки.

— О матушка, не сомневайтесь, я вам наложу полную чашку с верхом. Лучше вы дайте свое благословение! — Сердце Канышай заколотилось, голос задрожал от волнения — о святая мать, покажитесь на страх большейбеку!

— Да что ты, родимая, куда уж мне идти к балчылыку. Ты уж лучше сама дай. Как только разживусь маслом, так и верну…

Канышай в смятении произнесла молитву, затем торопливо встала, впопыхах оттоптав себе подол платья, однако сомнения не покидали ее: «Что-то тут не то. Старуха плотника все-таки с пятое на десятое слышит, а эта совсем глухая. Притворяется, верно, что не слышит, хочет испытать меня. Да что там масло, в таких случаях ничего не надо жалеть… Главное, надо не упустить, получить благословение!»

Трясущимися руками она разорвала овечий желудок, наполненный застывшим маслом, и наложила масла горой в маленькую, как наперсток, чашечку старухи.

— Благословение дайте, мать! — попросила она.

— Спасибо, милая. Верну тебе столько же, нисколечко не меньше…

— Да я благословения прошу мать, благословения-а!

Старуха взяла чашечку. Теперь, когда руки Канышай освободились, она молитвенно раскрыла ладони: