Среди гор полностью

— Ой, подождите, я хочу сказать! — поднялся Иманбай. — Я никогда не возглавлял никаких собраний, говорить не умею. Вот здесь сидит Бердибай. Пусть вместо меня будет он…

— Ой, будь ты неладен со своей засохшей шубой! — возмутился Соке. — Чего ты испугался? Никто не собирается заставлять тебя говорить. Мы тебе только почет, как бедняку, оказываем. Бердибай в свое время не уступал тебе власти. Брось льстить Бердибаю и займи свое место! Если ты откажешься, я сам сяду.

Слова Соке рассмешили собрание. Члены президиума заняли места. Бюбюш, никогда до этого не руководившая собранием, едва выговаривала слова, робела.

— Товарищи, успокойтесь. Сегодня… — она запнулась, покраснела. Саадат, сидевший рядом, что-то шепнул ей, видимо, подсказывал, что надо говорить. — На сегодняшнем собрании, — продолжала Бюбюш, — скажет… слово приехавший из округа представитель, сын Бекбоо.

«Э-э, боже мой! — злился Бердибай. — Послали на скачку кобылу. А этот человек сын какого Бекбоо? Сказано: «Из неблагодарной семьи выйдет бий, на ровном месте заработает мельница». Так и получается теперь».

— Товарищи! — начал уполномоченный. — Если мне говорить о себе, на сегодняшний день я должен сказать, что еще совсем недавно я был простым батраком, пас байские стада, надев на ноги тяжелые тайтуяки. Потом я вступил в отряд красных партизан, участвовал в бою под Капалом. Затем года полтора учился…

Слова оратора произвели впечатление на слушателей, они перешептывались:

— О-о, шутка ли, полтора года учился!

— Молодец. Он, как говорят у нас в горах, съел соль советской власти! Советская власть его вырастила и вскормила.

— А как же? Без этого он и не мог бы стать таким большим, большим ачендиком.

Оратор снял шапку, правой рукой решительно провел по густым волосам и продолжал свою речь, уверенный, что его автобиография представляет большой интерес для всех.

— А если говорить о сегодняшнем дне, то я в данный момент занимаю пост инструктора отдела народного образования.

Мужчина с густой черной бородой, сидевший в первом ряду, захлопал в ладоши и воскликнул:

— Живи долгие годы!

А сын Бекбоо продолжал:

— Сюда меня прислал окружной исполнительный комитет, потому что, если мне говорить о себе, то на сегодняшний день я являюсь работником просвещения. Поэтому считаю своим долгом широко разъяснить значение первой газеты на киргизском языке и задач, стоящих перед строителями социализма, разъяснить массе бедняков и батраков, угнетенным женщинам Востока, которых раньше продавали, как скот…

— Молодец, живи! — Иманбай захлопал в ладоши.

Маленькая старушка, которая, по-видимому, не совсем поняла последние слова оратора, удивленно пошлепала губами и, как бы про себя, спросила:

— Скажите, милые, кого это называет он угнетенными женщинами Востока?

Вопроса старухи никто не расслышал.

Сын Бекбоо был высокого роста, кряжистый, с чуть покатыми плечами. На его худощавом лице выделялись большие черные глаза. Вид у него был внушительный, благодаря высокому с горбинкой носу и длинным с проседью усам, которые он имел обыкновение закручивать. Эту привычку сын Бекбоо усвоил, когда служил в Красной гвардии. На собраниях он привлекал внимание слушателей не столько красноречием, сколько своим видом. Бердибай, глядя на него, размышлял:

«Черт возьми, по виду он совсем не похож на батрака. Это, видно, сын бая, скрывающий свое происхождение, заметающий следы».

— Товарищи! — Сын Бекбоо по обыкновению провел пальцами по усам и оглядел присутствующих. — Если говорить о нас, бедняках и батраках, то мы при царе — тиране Николае — не имели права не то что читать книги и газеты, но даже повернуть голову по своему желанию. Над нами свистели байские плетки. Угнетатели выматывали из нас последние силы, пили нашу кровь и жирели, как поганые кабаны! Голые и босые, мы ходили за чужими стадами, не зная покоя ни днем ни ночью, сердца наши были полны горя и печали, а глаза — слез. Это было прежде. Иное дело теперь. Советская власть освободила нас от векового произвола богачей. Так сказать, на сегодняшний день, как видите, мы сами проводим свои собрания, сами решаем свою судьбу и по широкому пути идем к социализму. Да здравствует советская власть, которая вывела нас к свету! Уро-оо!

Раздались аплодисменты. Многие бедняки поддержали оратора:

— Уро-оо!

— Живи-и!

Бердибай, воровато посмотрев по сторонам своими красными глазами, тоже крикнул:

— Уро-оо! Уро-оо!

— Товарищи! — сын Бекбоо решительно провел рукой по усам. — Мне еще хочется сказать, что батраки и бедняки, носящие дырявые шубы и чокои, не смогут читать нашу первую газету, если не будут ходить в ликбез. Газета наша называется «Эркин Тоо», потому что… Ну-ка, товарищи, прошу всех раскрыть и посмотреть первую киргизскую газету.

Экземпляров десять газеты лежало на скамейке. Их взял Абдиш и начал раздавать. Зашуршали газетные листы. Даже те, которые не знали грамоты, с радостью брали газету и внимательно рассматривали.

— Пай, пай! — удивлялся какой-то старик, перевернув газету вверх ногами. — Такая большая бумага и вся полна буквами. Как может человек читать ее и не запутаться?