Наркомвнешторг — дальше я так буду называть переименованный вскоре по моем вступлении в управление народный комиссариат торговли и промышленности — помещался в Милютином переулке, занимая громадный дом, и я перебрался туда, ночуя в моем служебном кабинете на диване и заняв еще одну смежную комнату для жены. Я еще летом с громадными усилиями запасся для комиссариата дровами, и первое время мы все блаженствовали. Но вскоре по небрежности истопника лопнули трубы в центральном отоплении, и наш комиссариат обратился в ледяной дом. Мне удалось раздобыть буржуйку (железная печка), которую я поместил в своем кабинете. Распространяя страшный угар, она кое-как нагревала: зимою в моем кабинете при топившейся буржуйке температура поднималась до 8 градусов, когда печка глохла, доходила до 4 и ниже градусов. Занимался я всегда в шубе, меховой шапке и валенках. Но мне не приходилось жаловаться на это, ибо в других помещениях комиссариата, где не было никакого отопления, зимою температура падала до 4 градусов ниже нуля, и чернила обращались в лед. И в этой температуре люди должны были работать. У машинисток от стукания по замороженным клавишам коченели пальцы.
Здание, занимаемое комиссариатом, представляло собой доходный дом, разделенный на ряд «барских» квартир. Таким образом, при каждой из них были благоустроенные кухни, где я и распорядился топить все время плиты, чтобы сотрудники могли там погреться и приготовить себе чай (у кого он был).
Не могу не посвятить несколько слов моим сотрудникам, этим истинным страстотерпцам той эпохи. Большинство их было беспартийные, или по-советски — «буржуи» — дамы, девицы, молодые и старые мужчины. Все это были представители настоящей интеллигенции, образованные и культурные, конечно, истинные лишенцы, хотя в то время такого юридического термина и не существовало. Мой комиссариат был лишен всяких пайков, и люди должны были жить на одно только жалованье, покупательская способность которого с ежедневным (факт) вздорожанием жизни соответственно падала. Периодические увеличения жалованья всегда отставали и не соответствовали неумолимому темпу жизни. И поэтому все сотрудники жили тем, что, под страхом попасть в казематы ЧК, продавали все, что могли, на Сухаревке… В конечном счете люди ходили в каких-то жалких, часто имевших совершенно фантастический вид лохмотьях и в изношенной до отказа обуви.
Трамваи почти не ходили. Редкие циркулировавшие вагоны были со всех сторон увешаны прицепившимися к ним с опасностью для жизни людьми. На остановках их старались оторвать такие же, как и они, озверевшие граждане… Происходили побоища и катастрофы. На них никто не обращал внимания — на войне как на войне… Помню один случай, когда на моих глазах проехавший близко такого перегруженного вагона грузовик как бы слизнул цеплявшихся за вагон людей, задавив насмерть и перекалечив 17 человек. И ни на кого это не произвело никакого впечатления… Немудрено, что ввиду такого состояния трамвайного движения главным, если не единственным способом передвижения для «буржуев» было хождение пешком.
Но в течение длинной и суровой зимы улицы и тротуары были забиты сугробами снега и ухабами. Передвигаться было трудно. Голодовки и лишения ослабили людей. И чтобы поспеть вовремя на службу к десяти часам, «буржуи» должны были выходить из дома часов в шесть-восемь утра в зависимости от расстояния, но необходимо помнить, что все дома, находящиеся в центре или близко к нему, были заняты «товарищами» и их семьями. С трудом вытаскивая ноги из глубокого снега, проваливаясь и падая, шли они, шатаясь от слабости и от голода в промокшей насквозь обуви или, вернее, остатках обуви. Озябшие и промокшие, приходили они в учреждение, где было холодно, как на Северном полюсе. Кое-как работали весь день (естественно, что работоспособность их была крайне понижена), все время голодая, и в пять часов уходили домой, возвращаясь по неосвещенным улицам, что еще больше затрудняло путь… Совсем изнемогая, приходили домой и погружались в мрак (ведь «буржуям» не полагалось энергии, а керосин и свечи были недоступны) и в холод своих нетопленных жилищ: дрова стоили безумно дорого, лишь счастливцам удавалось за бешеные деньги тайно приобрести топливо, которое употребляли только для готовки на маленьких плитках-буржуйках. Дома они заставали своих близких, детей и стариков, страдающих от голода, холода и среди наводящей ужас и отчаяние темноты…
Но далеко было еще до отдыха. Кроме службы, была еще трудовая повинность, которая всем гнетом, всей тяжестью опять-таки ложилась на «буржуев», ибо «товарищи» всегда находили лазейки, чтобы отлынуть вместе со своими семьями от этой барщины.
Мне тяжело вспоминать все то, чему я сам был постоянным свидетелем (самому мне не приходилось это испытывать), и то, что мне рассказывали сами испытавшие. Это было столь ужасно, что и до сих пор при воспоминаниях об этих чужих страданиях, обо всем этом «не страшном», я чувствую, как кровь стынет в жилах и по спине проходит дрожь тихого ужаса и отчаяния…
