Приветливый немолодой главбух, в галстуке бабочкой, в старомодном пенсне, терпеливо объяснял какому-то крупному, сытому мужчине, очевидно заслуженному певцу, что вычеты из его зарплаты сделаны правильно. При этом он несколько раз снимал пенсне и брался двумя пальцами за свою переносицу, словно ему хотелось чихнуть, а он таким способом сдерживался. Певец слушал, обиженно выпятив коротенькие толстые губы.
Когда он ушел, Сергей Петрович представился.
— Прошу садиться, — пригласил главбух. — Сейчас мы с вами вместе подумаем, каким образом вам помочь.
Голубенцев вынул из кармана свои бумажки и протянул бухгалтеру. Тот мельком проглядел их и накрыл рукой.
— Это все вздор и формалистика, — сказал он. — Надо вас прямо ставить на баланс.
Увидев непонимающие глаза Голубенцева, бухгалтер рассмеялся.
— От нашего тарабарского языка и вправду с ума можно сойти!.. Вникать вам в него совершенно ни к чему, Сегодня у нас что?.. Четверг? — Он придвинул к себе счеты и звучно щелкнул одной костяшкой вниз. — Стало быть, комиссия соберется в субботу. — Он сбросил вторую костяшку. — А заактируют они вас в понедельник… — Щелкнула третья костяшка.
Сергей Петрович как завороженный следил за пальцами главбуха, и такова была сила убежденности этого человека, что Голубенцеву казалось, будто не деревяшки скользят по проволоке, а четверг, суббота и понедельник.
Комиссия пришла в понедельник днем. Сергей Петрович загодя прибрал в комнате. Маня, сменившись с поста, стояла в кухне в стареньком фланелевом халате и грела в открытой духовке свои большие руки. Увидев, как Сергей Петрович хлопотливо и неумело выметает мусор, она забрала у него веник, намочила под краном, побила об край раковины и стала мести там, где Голубенцев уже водил им по полу.
— Удивляюсь я на вас, — сказала Маня. — Такое добро даром отдаете, да еще кланяетесь в ножки… Чего зря навязываться? Не хотят — и не надо.
— Да они хотят, — уверял ее Голубенцев. — Но только это довольно трудно оформить…
— Воровать — быстро оформляют, — сказала Маня. — Поражаюсь я на вас: семьдесят лет, а как на свете и не живши!..
В комиссию входили три человека: представитель постановочной части, оркестрант и пожилая артистка миманса — член цехкома. Артистка была в туфлях, которые не вынимались из бот, поэтому она, извинившись, вошла в комнату, не снимая пальто. Плотный скуластый работник постановочной части, очевидно, был председателем этой тройки. Сильно и цепко пожав руку Голубенцева, он обратился к своим спутникам:
— Знакомьтесь, товарищи… Голубенцев, Сергей Петрович. — И покуда члены комиссии встряхивали руку Сергея Петровича, председатель добавил: — Вот так незаметно, рядом с нами, живут благородные и бескорыстные маленькие люди.
Голубенцев зарделся, глаза его заслезились.
Председатель начал с платьев. Он подносил их к окну — погода стояла пасмурная. Оркестрант сел за стол, положил возле себя опись и принялся составлять акт.
— Костюм испанский, красный, с воланами, — диктовал от окна председатель, расправляя широкий подол Леночкиного платья, красный подол, которым она когда-то полыхала на сцене. — Вообще-то, вещи ношеные… В акте надо будет это отметить.
— Странное дело, — сказала пожилая артистка. — Ведь человек же дарит их!..
— А я не против, — миролюбиво ответил председатель. — Не пришлось бы только нам отвечать перед райфо… Вы, товарищ Голубенцев, не обижайтесь, — обернулся он к Сергею Петровичу. — Начет на свою зарплату никому получать не охота. Райфо слезам не верит!.. Пиши, Леша. Конфедератка для мазурки, голубая, с пером, мех белый…
Леша старательно записывал.
— Моли у вас! — покачал головой председатель. — Давно без супруги?
— В мае будет десять месяцев.
— А сколько вам, простите, годов?
— Шестьдесят восьмой.
— Ну, это еще жениться можно, — засмеялся председатель. — Сейчас пошла такая мода: молоденьких берут!.. У вас площадь хорошая, обстановка богатая, деньжата, наверное, водятся на сберкнижке…
— Иван Прокофьевич, это бестактно! — сказала артистка.
— А чего? Дело житейское, — успокоил ее председатель.
Покуда писался акт, произошла небольшая заминка с бальными туфлями: в одной из пар обе туфли оказались на правую ногу.
— Как же вы, товарищ Голубенцев, составляли опись и прохлопали? — укоризненно спросил скуластый председатель, вертя в руке маленькие атласные туфельки. — Так у нас ничего не получится… Вымарай, Леша, одну пару.
Наконец все было улажено. Торжественно подписали бумаги. Леша губами изобразил туш. От имени и по поручению постановочной части председатель горячо пожал руку Голубенцева и даже обнял его за плечи, а потом сказал, что для верности хорошо бы пригласить кого-нибудь понятым. Сергей Петрович пошел в кухню за Маней. Она вытерла руки о полу халата и с насупленным лицом вошла в комнату.
— Здесь, тетенька, — указал ей пальцем Леша то место, где она должна была расписаться. — И давайте нам ваш паспорт, я номер должен проставить.
Маня принесла милицейское удостоверение личности. Прочитав его, Леша присвистнул.
