«Здравствуйте, мама! С приветом к вам сын Славка. Мама, я живу ничего, вы за меня не переживайте. Сам себя чувствую здоровым. Мама, мне охота повидать вас, пока вы живая. Если здоровье вам позволяет, приезжайте ко мне на свиданье. Мама, на дорогу вашу я деньги заработал, леса повалил страсть сколько. Поведение мое хорошее. Мама, дорога до нас дальняя, харчи берите на всю путь консервами. Хлеба тоже. Мама, начальник обещался отпустить меня на пять дён, когда вы прибудете. Разрешенье вам я выправил. Сахар тоже берите, и трусы с майкой, а кальсоны нам выдают. Мама, вы у меня на всем свете остались одна. Третьего дни повидал вас во сне, вы картофель сажали, а я обочь стою, не роблю ничего. Вот ведь дурость какая. Мама, чаю тоже прихватите, и которые жиры в дороге не стухнут. Кланяюсь брату Григорию, а Тайка обойдется. С этим остаюсь ваш сын Слава».
Старуха прочитала письмо не один раз, но, боясь, не упустила ли чего, понесла его учительнице. Да и хотелось еще услышать его складно; с голоса. Наклонившись к бабкиному уху, учительница медленно, громко читала, а бабка потихоньку плакала, без звука, одними слезами.
— Неужели, бабуся, поедешь? — спросила учительница.
— Только ты моему Гришке покудова не сказывай, — попросила старуха. — Он злой на Славку.
— Вам, мама, сахар даден к чаю, — сказал Григорий. — Зачем же вы опять прячете его в подол? И по поселку треплете с кем ни попадя.
Старуха вынула из кармана юбки кусок пиленого сахара и положила его на стол. В кармане она нащупала еще два куска, но оставила их там.
— Вчера стою в магазине, — сказала Таисия, — Алка из мясного мне говорит! мамаша ваша сбирается в дальний путь. Я спрашиваю: это откуда же тебе известно? Она говорит: никому не секрет, за два года за прилавком я кажного покупателя всю допотопную знаю, а он всю мою допотопную знает.
— Вбейте вы себе в старую голову, мама, — сказал Григорий, постучав костяшками кулака по своему лбу, — ваше поведение компроментирует меня.
— Это ж до чего дойти, — сказала Таисия, — мать офицера ходит по дворам стирать белье!
— Ну, это ты не ври, — оборвал жену Григорий. — Кому она стирала?
Обидевшись, Таисия встала и унесла посуду на кухню.
Григорий покосился на мать.
— Мама, — сказал он ей в ухо, — вы что, действительно чужих людей обстирываете?
Старуха не ответила.
— Можете вы понять, — сказал Григорий, — что я в поселке фигура? Народ в любой момент может спросить с меня. Я должен быть перед ним чистый как стеклышко. — Он понизил голос, зная, что мать все равно его услышит: — А если вас Тая другой раз обижает, то вы, мама, перепустите. Она женщина очень качественная, она против вас никакого зла не держит. Вы поняли меня, мама?
Старуха кивнула, но Григорий знал, видел по ее мутным глазам, что она плохо слушает его и, вероятно, думает о том, о чем ей думать совершенно не следовало.
— А Славку выбросьте из головы, — велел он, подымаясь из-за стола. — Наградили меня брательником, срамотище подумать.
— Гришуня, — сказала старуха, — вы же оба-два мои сыны.
— Я с этим прохиндеем ничего общего иметь не желаю! — крикнул Григорий. — И вы меня, пожалуйста, с ним не равняйте. Я еще пока баланду в колонии не пробовал. И пробовать не собираюсь. А вашему Славке хлебать ее пять лет.
— Гришуня, — сказала старуха, — а из чего ее варят?
Он уже дошел было до двери, но, услышав вопрос матери быстро вернулся.
— Вы что, совсем сбрендили?
На пороге кухни показалась невестка.
— Ты у нее лучше спроси, — сказала Таисия, — зачем она деньги копит? По дворам ходит, побирается…
— Не ври на меня, Тая, — сказала старуха.
— Я вас в последний раз спрашиваю, — подступился к ней сын, — перестанете вы позорить меня?
— Чем же, сынок? — удивилась старуха.
Она даже попыталась погладить его по руке, которую он положил на спинку стула, но Григорий убрал руку.
— Добьетесь вы, мама, что я вас пристрою в Дом хроников. Гоже будет, да?
— По крайней мере там в байню станет ходить, — сказала Таисия. — По три недели не мывшись.
— Да отстань ты со своей байней! — рявкнул Григорий.
— Не ори, паразит!
И они начали лаяться между собой, и старуха знала, что, чем больше они грызутся, тем хуже будет потом ей.
