Положение с продовольствием несколько улучшилось за день до нашего прихода в лес. Давид Новодворский и Куба отправились добывать продукты. Они долго колебались, зайти ли в село, постучаться ли в хату, чтобы попробовать купить что-нибудь, не вызвав подозрений. По дороге они остановили прохожего и спросили, где можно купить немного продуктов. Поляк, его звали Кайщак, сразу понял, что перед ним евреи, да ребята и не скрывали этого. Правда, они не сказали, где мы находимся и сколько нас там...
Кайщак взял у них деньги и велел ждать. Поняв, что они не доверяют ему, поляк успокоил их: он не из тех, которые используют несчастье евреев, чтобы разбогатеть. Он не принадлежит к ненавистникам евреев, у евреев и поляков теперь общий враг - гитлеризм.
Оба наших товарища ждали с нетерпением возвращения поляка, боясь как бы он не привел за собой гестаповцев. Они уже жалели, что связались с незнакомым поляком, зная, что немало польских шантажистов предает евреев. Но Кайщак вернулся, передал нашим ребятам закупленные продукты, не взял ничего за труды. Он вновь убеждал их не бояться его, сказать, где они находятся, чтобы он мог приносить им и в дальнейшем продукты Но ребята не решились рассказать ему и договорились о встрече на другой день на том же месте.
Давид и Куба, счастливые, вернулись в лес, но принесенного ими продовольствия не хватило на всех. На завтра в установленный час Давид
и Куба пришли на условленное место. Кайщак ждал их. Поняв, что ему можно доверять, Давид и Куба рассказали, кто они и откуда и сколько нас в лесу. Они просили закупить побольше продуктов и обещали хорошо заплатить, но поляк отказался от платы, сказав, что рад помочь жертвам Гитлера. Кайщак, как мы узнали потом, был связан с польским подпольем. Он был крестьянином с небольшим хозяйством.
Правоверный католик, он не принадлежал ни к какому политическому движению, но придерживался прогрессивных взглядов. Бывший старшим сержантом запаса, он как настоящий патриот вступил в подпольную Армию Крайову. Он охотно помогал нам. Антисемитизма в нем не было ни на йоту.
С тех пор Кайщак приезжал в лес каждый день с телегой, нагруженной хлебом, маслом, колбасой, табаком и другими продуктами. Он был очень осторожен, ехал окольными путями. Кайщак стал нашим опекуном. Заметив немцев в деревне или на шоссе, он бежал в лес, чтобы сообщить нам об этом. Однажды дело приняло серьезный оборот, когда на шоссе появилась немецкая мотопехота, которая двигалась в направлении нашего леса. Мы приготовились к бою, но немцы проехали мимо.
Стараниями Кайщака мы были обеспечены продовольствием, но воды по-прежнему не было. Мы вырыли в лесу колодец и доставали из него ежедневно немного грязной, не пригодной для питья воды.
*
Положение наше ухудшалось. Находиться все время под открытым небом, в лесу, спать на голой земле, нередко под дождем в холодные майские ночи тяжело. Ребята стали все чаще болеть.
Было ясно, что долго нам здесь не продержаться. Рано или поздно немцы обнаружат нас. Мы хотели присоединиться к польскому партизанскому движению, перейти к активным действиям. Партизаны Гвардии Людовой находились в Вышковских лесах. Мы искали связи с ними. Но нелегко было их найти, нелегко было также найти в Варшаве на "арийской стороне" надежные квартиры для наших больных товарищей и тех, кто по приказу Еврейского национального комитета и Координационной комиссии должен был остаться, чтобы помочь прятавшимся на арийской стороне евреям.
Наконец, все препятствия были преодолены, и 19 мая роща опустела. Несколько товарищей вышли в Варшаву, а большинство было переправлено на грузовиках в партизанский лагерь в Вышковских лесах.
ДНЕВНИК С "АРИЙСКОЙ" СТОРОНЫ
17.5.1943
Сегодня я покинул рощу Ломянки и двинулся в "арийскую" Варшаву. Это случилось неожиданно. У нас появился Ицхак Цукерман и сказал, что в полчаса я должен собраться. В спешке я попытался стереть следы леса, канала, гетто, придать себе вид "рядового" жителя арийской Варшавы.
Я вышел в путь вместе с Ицхаком Цукерманом. За нами, на довольно далеком расстоянии, чтобы не возбудить подозрений, что мы как-то связаны с ними, шли Марек Фольман и Казик. Благодаря этой "свите" я чувствовал себя уверенней, ибо все трое моих провожатых имели ярко выраженную арийскую внешность.
Правда, и мне нечего было стыдиться своей внешности, но в этот мой первый выход в город мне не хватало естественности и, пожалуй, нахальства, необходимых для тех, чьи движения должны быть свободными, независимыми на глазах тысяч прохожих, из которых многие вышли на улицу лишь для того, чтобы выловить таких, как я.
Манерой держаться я не мог сравниться с моими провожатыми и не только из-за моей болезни (у меня была высокая температура, около 40°), но и из-за кошмаров пережитого, которые преследовали меня. Я то и дело хватался за правый рукав, мне не доставало белой повязки с вышитым голубым Маген-Давидом, к которой я так привык за четыре года и которая стала уже частью моей одежды.[LDN1]
