Кто еще расскажет о том, как пытали Александра Соловьева, стрелявшего в царя 2 апреля 1879 года, о делах матерых шпионов вроде Шарашкина, Райнштейна, которые были уничтожены народовольцами (жандармы не могли никак понять, откуда революционеры узнали о подлой деятельности этих «пауков»)?
Клеточников был арестован 28 января 1881 года на квартире Колоткевича; он зашел к нему, чтобы предупредить об аресте. Приговоренный к смертной казни, которую потом заменили вечной каторгой, он через год после суда погиб в Алексеевском равелине.
Такова судьба этого удивительного, уникального по своему значению архива. Теперь он мирно стоит на полке, верно служит исследователям. В 1932 году все материалы архива «Земли и воли» и «Народной воли» были изданы Обществом политкаторжан.
Уж поскольку мы заговорили об архивах народников, то расскажем и о том, сколь драматически сложилась судьба другого, очень небольшого по количеству документов, но чрезвычайно важного по значению архива.
Узнику, сдавленному четырьмя стенами камеры, остаются только мысли и мечты. Мысли горькие, хотя в них нет сожаления. Кончаются последние дни жизни, еще неделя, немного больше… И эшафот, и безвестная могила. Всю жизнь поглотила борьба. А ведь он не был создан для нее. Его влекло научное поприще. Но революция требовала практики. Пришлось засесть за изготовление динамита, конструировать мины, готовить метательные снаряды. Ни минуты отдыха, ни на секунду нельзя ослабить нервы. Нелегальный, гонимый!..
А мечты? Как хочется помечтать о жизни!
Но это бесплодно. Ее осталось так мало, что можно считать не дни, не часы, а минуты.
Мучает одно, неотступное, режущее — сознание разгрома организации. И не потому она потерпела крах, что враг могуч, а потому, что была слаба. Но в чем просчет? Одному трудно найти ответ. Узник с тоской оглядывает камеру: забранное крепкой решеткой окно, стол, стул и кровать.
А в окне краешек луны. Даже ее холодный свет кажется теплым приветом жизни, воли. Недолгий гость этот далекий спутник. Пять-шесть минут, и он отвернется от окна, медленно поплывет в необозримые шири. Сколько пространства! Вечность! Узник приветливо кивает луне головой. До завтра! А ведь скоро наступит день, когда не будет завтра. А луна будет светить… другим, всем, кроме него.
Нет, лучше не думать об этом! Слишком мало времени, чтобы растрачивать его на такие мысли.
Вчера, прежде чем забыться тяжелым сном, он опять думал над одной идеей. Потом целый день допросы. О чем он думал вчера? Опять о Луне?
Да, о Луне. Ему снова хотелось до нее добраться. Почему возникло такое желание, он сейчас уже не может припомнить, но оно породило мысль о летательном аппарате. Узник улыбается, сразу становится спокойным. Его уже больше не раздражают шаги стражей, он не вздрагивает, когда подымается шторка глазка на двери…
Летательный аппарат! Извечная мечта человека! Он много читал о тех, кто, подобно Икару, хотел взвиться ввысь. Проходили века. Леонардо да Винчи, братья Монгольфье… Люди парят на воздушных шарах без руля и без ветрил. Аппарат тяжелее воздуха — вот о чем он думал вчера перед сном!..
Узник нетерпеливо усаживается за стол. Перед мечтой рухнули стены крепости, нет ночи, исчез призрак смерти. Ясный солнечный день озаряет большую поляну. Небо опрокинулось над травами. Люди’— много-много людей. Смех, цветы, гремят оркестры. На поляне какой-то невиданный аппарат сверкает стальными частями, чей-то властный голос, перекрывая шум, музыку, отдает команду. Аппарат отрывается от земли и легко повисает в воздухе, будто его подтянули на тросе к облаку. Крики «ура». У всех запрокинуты головы, счастливо блестят глаза?!..
Узник устало качает головой. Он думает долго, напряженно, что-то считает на клочке бумаги, невидящим взором смотрит в темный провал окна.
Надзиратель заинтересован. Вот уже два часа этот странный смертник что-то пишет. Завещание? Вряд ли нигилисту есть что завещать, а потом все равно власти конфискуют. Письмо кому-нибудь? Глаза надзирателя округлились. Преступник сошел с ума. Ему мерещится клад, и он рисует план, как его отыскать. Нет, похоже, какая-то машина. Уж не задумал ли он с ее помощью упорхнуть на волю?
Смертник вскакивает со стула и вздрагивает. Он только сейчас заметил надзирателя. «Что, опять на допрос? Но мне некогда, как они не понимают!..»
От стены — к двери, от двери — к стене, не считая шагов, чуть замедляя их на повороте, чтобы не закружилась голова. Теперь нельзя мечтать, мечта расслабляет. Нужен прилив творческой фантазии, если нет опыта. Как нет опыта?
И снова склоняется к столу голова.
