В конце XIV в. для Трапезундской империи наступили тяжелые времена: усилилась турецкая угроза, значительно сократились поступления от итальянской торговли, испытывавшей упадок после Кьоджской войны (1376–1381), снижался вес основной трапезундской монеты — серебряного аспра, все больше средств требовали содержание войск, строительство крепостей, флота. В то же время при Алексее III были издержаны значительные суммы на строительство и возобновление монастырей и храмов как в самой империи, так и далеко за ее пределами[864]. По мере нарастания финансовых и политических трудностей правящие круги Трапезундской империи обращали все большее внимание на усиливавшееся Московское княжество. С другой стороны, высокое положение трапезундского архиерея среди иерархов византийской церкви делало его подходящей кандидатурой патриархата для почетной миссии в Москву и Новгород. Налаживавшиеся через купцов связи Понта с русскими землями закреплялись по официальным каналам.
Важным событием для Византии и Руси был Ферраро-Флорентийский собор. О нем, помимо греческих и латинских источников, ценные сведения сообщают источники русские[865]. Это прежде всего «Повесть об осьмом соборе» Симеона Суздальского, составленная в 1440-х гг. и написанная участником собора. Симеон повествует о прибытии на собор трапезундского царства митрополита Дорофея и посла трапезундского императора Иоанна IV. Среди других греческих митрополитов особо упомянуты лишь иверский и митрополит «волошских земель»[866]. Только из «Повести» мы узнаем имя трапезундского посла: им был Иоанн, патроним которого — Макродука — сообщает автор пространных воспоминаний о соборе великий экклесиарх константинопольской церкви Сильвестр Сиропул[867].
На основе «Повести» Симеона и некоторых дополнительных источников в 1461–1462 г.[868] в Москве было составлено «Слово избрано» о низвержении митрополита-униата Исидора и поставлении митрополитов Ионы и Феодосия. Это прославление ортодоксальной политики московского великого князя, обоснование прав русской церкви на автокефалию носило официальный характер и было выполнено по заказу правящих кругов Московской Руси. Первую часть слова составила переработанная, лишенная биографичности, вторая редакция «Повести» Симеона[869]. Позднее «Повесть» была включена в состав ряда летописей. Несмотря на сделанные сокращения и переработки, автор счел нужным оставить упоминание следующего непосредственно за патриархом «трапизоньскаго царя митрополита»[870]. Может быть, это и память о недавней трагической гибели Трапезундской империи, сохранившей свое православие, не принявшей унию?
Наконец, в записках анонимного суздальца ― «Хождение митрополита Исидора на Флорентийский собор» (1439–40 г.) — и в компиляции, включившей и переработку «Повести» Симеона — «Слове на латыню» — приведены данные о присутствовавших на соборе греческих митрополитах. В целом автор следует принятому порядку греческих нотаций епископий, хотя и допускает погрешности. Трапезундскому владыке отведено занимаемое им место ― вслед за представителями восточных патриархов — митрополитов Ираклийского Антония, Эфесского Марка, Русского Исидора, Монемвасийского Досифея. Правда, при их упоминании автор «Хождения» не упоминает того факта, что они представляли патриархов[871].
Не только новгородская и московская, но и тверская традиция сохранила воспоминание о Трапезунде и его владыках, также в связи с Флорентийским собором. В похвальном слове некоего инока Фомы великому князю Тверскому Борису Александровичу (1425–1461), сочиненном ранее 1453 г., сказано, что этот государь откликнулся на призыв Иоанна VIII Палеолога послать своего представителя на собор. Им стал Фома. Фома явился перед императором, патриархом и греческими архиереями, участниками собора. Все они, при этом в строгой иерархической последовательности говорят одобрительные речи поборнику веры князю Борису Тверскому. Вторым после патриарха и митрополита Ираклийского выступал Трапезундский владыка Дорофей, произнесший: «… Не токмо бо единым кымъ хвалимо имя его, великаго князя Бориса Александровича, но того бо ради бысть славимо имя его, от конецъ земли исходяще и в море»[872]. Величание Тверского князя греками на соборе в присутствии его посла вряд ли выдумано[873] (хотя сами похвалы несомненно гиперболизированы и содержат элементы последующей обработки древнерусским книжником): то было недолгое время возвышения Твери и смут в Московском княжестве. О знании Твери в Трапезунде, у моря, и сказал митрополит Дорофей. Тверская традиция, в свою очередь, отмечавшая Трапезунд среди епархий и городов греческого мира, вскоре ярко проявится вновь в «Хожении» Афанасия Никитина. Интерес Твери к греческому миру проявлялся издавна и постоянно, вероятно, был элементом церковной политики тверских князей: Михаил Александрович, к примеру, неоднократно посылал милостыню святой Софии Константинопольской и патриарху[874].
