– Никого нет, – раздался скрипучий голос из-за сарая, и оттуда появилась коза.
– У них, что тут, козы разговаривают? – удивился Морис.
– Сам ты козы, – обиделся голос, и только тут они заметили, что с той стороны забора на соседнем участке стоит маленький старичок.
– Ой, – сказала Мирослава, – извините, мы вас не заметили. Вы сосед Кукониных?
– Ну, сосед.
– Может, вы подскажете нам, где сами Куконины?
– Данилыч на рыбалке, Ивановна в магазин за хлебом ушла, а сыновья и снохи на работе.
– А вы не знаете, Ивановна скоро придет?
– Если оглянетесь, то сами узнаете. Вон она чешет! – хмыкнул старичок.
Детективы оглянулись и увидели спешащую к калитке пожилую женщину в темно-синем платье в мелкий белый горошек. Ее голову покрывал светлый платок.
– К тебе гости, Ивановна, – проинформировал ее сосед, едва она подошла.
– Вижу, – отмахнулась женщина. И обратилась к детективам: – Вы к Маруське?
– Нет, мы к вам.
– Ко мне? За молоком, что ли? – Женщина открыла калитку и ласково потрепала подошедшую к ней собаку, которая по-прежнему не обращала никакого внимания на гостей.
Тут громко заблеяла коза, по-видимому, обиженная тем, что ей хозяйка не уделила должного внимания.
– Ну, будет тебе, Палаша, – ласково сказала Ивановна и потрепала козу.
– Вообще-то мы хотели бы поговорить с вами наедине…
– Господи, – догадалась Ивановна, – как сразу не сообразила, вы ведь из города? Из-за Маргариты, – она покосилась на соседа, навострившего уши, – проходите в дом.
Детективы не заставили просить себя дважды. Хозяйка провела их в горницу, усадила на мягкие стулья за стол, застеленный вышитой скатертью.
– Молочка? – спросила она.
– Спасибо, не надо, – ответила Мирослава, с детства не любившая молоко, особенно козье.
– Зря отказываетесь, – улыбнулась хозяйка, – оно полезное.
– Мы знаем… Я Мирослава Волгина, а это Морис Миндаугас. А как ваше имя?
– Евдокия Ивановна, но все уже давно кличут просто Ивановной.
– Евдокия Ивановна! А Маргарита Куконина была вашей племянницей?
– Даже и не знаю… ее бабка была замужем за двоюродным братом моего мужа.
– Понятно, выходит, что даже вашей родственницей ее назвать сложно.
– Тем не менее она с нами зналась. Заезжала в гости. Она в этой деревне подолгу жила летом в детстве. Река и озеро ей наше так нравились, что она постоянно приезжала сюда отдыхать. Правда, у нас не останавливалась, хоть мы и предлагали ей. Но Маргарита говорила, что ей удобнее в палатке. Она ведь всегда не одна приезжала. – Евдокия Ивановна потупила глаза.
Мирослава кивнула:
– Но за продуктами она к вам приходила?
– Да, последнее время чаще приходил один молодой человек, Виталик. Маргарита говорила, что они собираются пожениться, только он совсем молоденький. – Пожилая женщина осуждающе поджала губы.
– А что вы можете сказать о ее детях?
– О детях ничего. Видела их часто маленькими, подростками еще приезжали несколько раз, но потом перестали.
– Почему?
– Не нравилась им деревня. Помню, последний раз Ольге лет четырнадцать было, так она нос сморщила и говорит: «И как вы тут живете? Никаких удобств и пахнет тут!» А чем у нас тут пахнет? – возмутилась Евдокия Ивановна. – Палашкой моей, курами или вон поросенком? Так ведь городские все готовое покупают в упаковке, а мы холим скотину эту, растим.
– Ваши продукты не сравнить с теми, что продаются в супермаркете, – попытался успокоить женщину Морис.
– Конечно, не сравнить! – отозвалась она. – У нас все натуральное!
– А Альберту тоже не нравилось в деревне? – вернула Мирослава женщину к прежней теме.
– Тоже тот еще гусь! – махнула рукой женщина.
– Маргарита Куконина продолжала поддерживать своих взрослых детей?
– Да только и шиковали за ее счет! – с сердцем проговорила Евдокия Ивановна.
– И, по-видимому, они были против брака матери с молодым парнем?
– Еще бы они не были против! Маргарита-то мечтала о полноценной семье. В последний раз говорила – рожу Виталику, тетя Дуся, ребеночка.
Морис с Мирославой переглянулись.
– Значит, между Маргаритой и детьми были ссоры?
– Открытых ссор не было, они боялись ее разозлить и потерять наследство. А так, хоть и родился бы у нее ребенок от молодого мужа, все она не оставила бы старших детей без поддержки, а впоследствии и без наследства.
– Евдокия Ивановна! У вас здесь в деревне в одно время с Маргаритой жила художница.
– Анечка?
– Мы, к сожалению, не знаем, как ее зовут…
– Кроме Ани, у нас других художников в этом году не было.
– Вы не подскажете, у кого она жила?
– У тетки Степаниды.
– А как ее найти?
– Степаниду-то?
Волгина кивнула.
– Так у нее изба на отшибе. Вы ежели от озера ехали по проселочной дороге, то должны были ее видеть.
– Мы по асфальтированной…
– Тогда вам надо выехать из села и доехать до околицы, там и увидите Степанидину избу.
– А почему дом Степаниды стоит на отшибе, а не в селе?
– Так они всегда там жили… – Помолчав полминуты, женщина добавила: – У Степаниды все в роду травницы, лекарки. Ну, и народ всякое говорит. Хотя они и роды принимали, и лечили. Рожать-то теперь в роддом ложатся, а за травками к Степаниде и молодые наведываются.
