А они на нас — глаза квадратные (хотя, если припомнить, то они у них сразу при виде нас такие получились, и стараться особо не пришлось). Вы чего, говорят, какого такого народа? Мы — сами народ, в смысле, евойные мстители. Мы царя Костея грабим, чтоб он тем хлебом, что ему не достанется, подавился. Тут форма и размер очей и у нас меняться начали. И выдали мы им пролитьинформацию, в смысле, лекцию про международное положение и прочие новости, включая прогноз погоды. А они нам — что первый раз такое слышат. Спирька им ни в какую не верит, говорит, вор должен висеть, особенно после того, сколько он с мужиками за ними бегал под дождем и снегом и по каким буеракам. Те кулаками себя в груди лупят и на жалость давят. Мол, не виноватые они, жизнь у них тяжелая, детство трудное, пряники деревянные, и вообще по случаю смены власти им амнезия причитается. В смысле, помилование.
И тут, пока перепирались, сторож снаружи очухался и орать начал. Сначала думали, что это у него по поводу ограбления сигнализация запоздало сработала. А потом слышим — он «Пожар!!!» голосит. Выскочили наружу…
Ёшкин трёш кедрова мама!..
Пять складов полыхают!
Сначала дернулись было все открывать, но вовремя сторожила вспомнил, что хлеб только в двух остался, в остальных — паутина.
Паук, конечно, тоже животное полезное, хоть и несимпатичное, но хлеб нужнее, и поэтому что спасать споров не было.
Разделились, кинулись ворота ломать, зерно выносить, глядим — а разбойнички-то наши с нами бок о бок работают! Позже выяснилось, что только один сбёг, да и то в город, на помощь звать. Потом вернулся, с подмогой.
Всю ночь провозились.
Склады те сгорели к ёшкиной кошке, с ними еще два, тоже пустые, а зерно уцелело, всё вынесли.
Уделались, как черти полосатые. Едва ноги до управы дотащили, ни есть, ни пить, ни спать — ничего не хочется, просто сесть и сидеть, ручки сложив и очи вылупив, словно баба на чайнике.
Кондраха по дороге предложил разбойникам должность городских пожарных-трубочистов. В последнее время гореть частенько стало, особенно в старой части. Дрова появились, трубы от сажи старой не чищены, вот и полыхает, почем зря.
Мужики даже думать не стали — тут же согласились.
А что, хороший способ выдумал наш Кондрат. Чтобы избавиться от двух проблем, науськай одну заняться другой. Надо будет запомнить, может, когда и пригодится.
За всю ночь только одна добрая новость. Дом Вранежа тоже сгорел. Свиньи и куры разбежались, кто поймал — тот молодец.
Почти неподъемные волокуши, нагруженные тушами и их комплектующими, глухо царапали замерзшую землю, оставляя в буром слое павших листьев безобразные черные борозды. Выдыхая мутные облака пара сквозь стиснутые от напряжения зубы, охотники из последних сил тянули тяжеленный груз и ждали команды «привал».
Серафима, крякнув, поправила на занемевшем, бесчувственном плече мешок с мясом для детского крыла, заодно пощупала, на месте ли еще само плечо, и, получив обнадеживающий результат, вгляделась в метки на стволах:
— Ничего, мужики, потерпите еще чуток… Дорога уже совсем рядом. К ней выйдем — тогда и передохнем.
— Если раньше не передóхнем, — хохотнул обросший густой бородищей и ставший почти неузнаваемым бывший младший стражник Зайча.
— Что-то слаб ты стал, Заяц, — подначил его охотник сзади, впряженный в другие носилки. — Так тебя самого, глядишь, на волокуши скоро уложить придется лапками кверху.
— Кто слаб?! — притворно, но очень грозно возмутился Зайча. — Это я слаб?! А вот сейчас я тебе покажу, Борзай, кто из нас двоих едва ноги волочит! А ну, догоняй!
И — откуда силы взялись! — парень ринулся вперед, как беговой конь при звуке хлопушки, и мелкий хруст мерзлых листьев да сучки под носилками слился в сплошной захлебывающийся треск.
— Врешь, не уйдешь! — выкрикнул Борзай, гикнул, свистнул, подсунул большие пальцы под плечевые ремни, и понесся под улюлюканье и выкрики оставшихся позади товарищей вдогонку за Зайчей.
— Айда за ними, мужики! — поправил лямки упряжи и прибавил ходу третий в колонне. — А то этих бегунов не останови — так они город проскочат, не заметят!
— Давай, давай, Еноша, прибавь ходу!
— Э-эх, с зайцами да борзыми поведешься, так и еноты галопом забегают!..
— А ну его, этот привал! Так глядишь, потихоньку и до города дойдем, без передыху! Чай, дальше всё под горку будет, да под горку!
— А и верно! Чего уж тут осталось-то! Прибавь шагу, мужики!..
— Прибавь шагу!..
— Веселей, Бобрак! Чай, домой идешь, не на службу!..
— И-эх, зал-летные!..
— Поскакали!..
Но без остановки до города им дойти так и не удалось, потому что за первым поворотом дороги они нашли клад.
Если под кладом подразумевать скрытые кем-то ценности, то то, что они увидели, могло называться именно этим словом, и никаким другим.
Прямо поперек дороги лежала гора разбитых сундуков, из которых вытекли и застыли, покрытые матовым налетом утренней изморози, золотые, серебряные и медные ручьи.
А сверху все это богатство заботливо прикрывала опрокинутая на бок карета.
