б—аЎаЂаЅаБаВаМ а аЌаЅаАаЈаЊа ааБаЊаЎаЃаЎ аЏаЈаБа аВаЅаЋаП а"аЈаЋаМаПаЌа ТАаЉаАаЈаИа (1903–1968) аЎаВаЂаЅаЗа аЅаВ аЂаБаЅаЌ аВаАаЅаЁаЎаЂа ааЈаПаЌ аЄаЅаВаЅаЊаВаЈаЂааЎаЃаЎ аІа ааАа : аЅаБаВаМ аЂ ааЅаЉ аЈ аЇа аЃа аЄаЎаЗааЎаЅ аГаЁаЈаЉаБаВаЂаЎ, аЈ аЊаЎаЂа аАааЛаЅ аЏаАаЅаБаВаГаЏааЈаЊаЈ, аЈ аЎаЏа аБааЛаЅ аЏаАаЈаЊаЋаОаЗаЅааЈаП аЃаЅаАаЎаЅаЂ, аЊаЎаВаЎаАаЛаЌ аа аЎаЄааГ ааЎаЗаМ аЏаЎааЅаЂаЎаЋаЅ аЏаАаЈаИаЋаЎаБаМ аБаВа аВаМ аЄаЅаВаЅаЊаВаЈаЂа аЌаЈ, аЈ аЎаБаВаАаЛаЅ, аа аЏаАаПаІаЅаааЛаЅ аБаЈаВаГа аЖаЈаЈ. а…аЎ аЅаБаВаМ аЂ аНаВаЎаЌ аЏаАаЎаЈаЇаЂаЅаЄаЅааЈаЈ аЈ ааЅаЗаВаЎ аВа аЊаЎаЅ, аЗаЅаЌ аЎааЎ аЂаЛаЃаЎаЄааЎ аЎаВаЋаЈаЗа аЅаВаБаП аЎаВ аЗаЈаБаВаЎ «аАа аЇаЂаЋаЅаЊа аВаЅаЋаМааЛаЕ» аЄаЅаВаЅаЊаВаЈаЂааЛаЕ аЈаБаВаЎаАаЈаЉ. ааВаЎ аЏаАа аЂаЄаЈаЂаЛаЉ аЈ аБаЎаЗаГаЂаБаВаЂаЅаааЛаЉ аАа аБаБаЊа аЇ аЎ ааЅаЂаЇаЃаЎаЄа аЕ аЄаЂаГаЕ аЌаЎаЋаЎаЄаЛаЕ аЋаОаЄаЅаЉ аЈаЇ аЏаАаЎаЂаЈааЖаЈаЈ, аЏаАаЈаЅаЕа аЂаИаЈаЕ аЂ а…аМаО-т"–аЎаАаЊ аЈаБаЊа аВаМ аЏаАаЈаЇаАа аЗааЎаЃаЎ аБаЗа аБаВаМаП аЈ аЅаЄаЂа ааЅ аБаВа аЂаИаЈаЕ аІаЅаАаВаЂа аЌаЈ аНаВаЎаЃаЎ аЃаЈаЃа ааВаБаЊаЎаЃаЎ аЃаЎаАаЎаЄа , аЃаЎаАаЎаЄа -аЄаГаИаЅаЃаГаЁа , аІаЅаБаВаЎаЊаЎаЃаЎ аЈ аЁаЅаЇаІа аЋаЎаБаВааЎаЃаЎ аЊ аЏаАаЎаБаВаЎаЌаГ аЗаЅаЋаЎаЂаЅаЊаГ,Т — аЈаЌаЅаааЎ аВа аЊаЈаЌ аЏаАаЅаЄаБаВа аЅаВ аЎа аа аБаВаАа ааЈаЖа аЕ аЏаЎаЂаЅаБаВаЈ ТАаЉаАаЈаИа .
Он был лишь розовым талончиком на танец. К тому же использованным талончиком, порванным пополам. Два с половиной цента комиссионных с каждого десятицентового талончика. Пара ног, которая гнала ее через весь зал, через всю ночь. Он — ничто, ноль — мог заставить ее двигаться, куда хотел, пока не кончались его пять минут. Пять минут грохочущих, ревущих, барабанящих синкопов, подобных вихрю песка, бьющему в груду пустых жестянок, там, на эстраде, где джаз. И внезапная, будто включенная рубильником, тишина и две-три секунды какой-то особенной глухоты. Несколько свободных вдохов и выдохов, пока твои ребра не обхвачены рукой какого-то чужого человека. И все сначала: еще один вихрь песка, еще один розовый талончик, еще одна пара ног, догоняющих твои, еще один ноль, заставляющий тебя двигаться туда, куда ему хочется.
Да, вот чем были для нее они все. Она так любит свою работу!.. Она так любит танцы!.. Особенно танцы за плату! Иногда она жалела, что не родилась хромой. Или глухой — тогда она не слышала бы тромбона, показывающего длинный нос потолку. Тогда она не попала бы сюда. Тогда она, наверное, стирала бы чьи-нибудь грязные рубашки в прачечной или мыла грязные тарелки в кухне какого-нибудь кафе. Какой смысл мечтать? Все равно ничего не получишь. Но чем это плохо — помечтать? Все равно ничего не потеряешь.
Во всем огромном городе у нее был только один друг. Он всегда оставался на месте. Он не танцевал — это первое, чем он был хорош. И он всегда рядом, каждую ночь, словно говорит: «Держись, девушка, тебе остался всего лишь один час! Ты выдержишь, ведь раньше ты выдерживала!» И немного погодя: «Держись крепче, девушка! Теперь всего тридцать минут осталось. Я работаю на тебя». И наконец: «Еще один круг, девушка! Всего лишь один круг. К тому времени, как ты снова увидишь меня будет ровно час ночи».
Он говорил ей так каждый вечер. Он никогда ее не подводил. Он, единственный во всем Нью-Йорке, был на ее стороне. В ее бесконечных ночах он был единственным, у кого было сердце.
Она могла его видеть только из двух окон — тех, которые выходили на боковую улицу, — каждый раз, когда она подходила сюда по кругу. Окна всегда немного приоткрыты, чтобы проходил воздух и чтобы прохожие на тротуаре, внизу, слышали джаз: это может заманить кого-нибудь в дансинг. Перед остальными окнами высились здания, они мешали, а вот из двух крайних она видела своего друга. Он ласково смотрел на нее с высоты в узком просвете между домами. Иногда за его спиной была рассыпана горстка звезд. Звезды ей были ни к чему, а вот он помогал ей. Какой прок от звезд? Какой прок вообще от чего бы то ни было?
Он был довольно далеко, но у нее хорошее зрение. Он мягко мерцал на фоне тафтового занавеса неба. Светящийся круг с двенадцатью зарубками по внутренней стороне кольца. И две светящиеся стрелки. Стрелки, которые никогда не застревали, никогда не замирали, никогда не играли с ней злых шуток. Они работали на нее, все двигались и двигались — вперед и вперед дюйм за дюймом, чтобы освободить ее, выпустить отсюда. Это были часы, да, часы на башне Парамоунт на противоположном конце Нью-Йорка, на углу Седьмой авеню и Сорок третьей улицы. Часы были похожи на лицо, как и все часы. Но у них было лицо друга. Странный друг для стройной рыжеволосой девушки двадцати двух лет! Но именно он помогал. Смешно!..
Она видела своего друга и из комнатки, где жила, из окна меблированного дома, если вставала на стул и вытягивала шею, хотя оттуда еще дальше до часов. Но оттуда в бессонные ночи друг казался бесстрастным наблюдателем: ни «за» нее, ни «против». А здесь, в этом беличьем колесе, в этом круговороте — с восьми вечера до часу ночи, — он помогал ей.
Она с надеждой посмотрела на часы через плечо партнера, и они сказали ей: «Без десяти. Худшее позади. Ты стисни зубы — и не успеешь оглянуться…»
— Здесь довольно много народу…
Какой-то миг она не могла понять, откуда пришли эти слова, — настолько далеки были ее мысли от окружающего. Потом она сосредоточила свое внимание на ноле, который кружил ее в этот момент.
О, он еще и разговаривать хочет?! Ну, с этим она справится. Кстати, ему потребовалось больше времени, чем многим другим, чтоб решиться. Он танцевал с ней третий или четвертый раз подряд: ей показалось, что этот цвет костюма уже довольно долго находился перед ее отсутствующим взглядом. Хотя она не могла сказать с уверенностью: она никогда не прилагала усилий, чтоб отличить их одного от другого. Этот, наверное, молчаливый или застенчивый тип, потому и заговорил не сразу.
— Ды.
Короче она не сумела произнести этот слог. Она бы его тогда совсем проглотила. Он попытался снова:
— Здесь всегда так много народу?
— Нет, после закрытия здесь пусто.
Ну и ладно, пусть он на нее так смотрит. Она не обязана быть с ним приветливой. Она обязана только танцевать с ним. Его десять центов оплачивали лишь работу ее ног, а не вокальные упражнения,
