В 1187 году, в период Крестовых походов, войска Саладина осаждали Иерусалим. Крестоносцы отбивались с трудом, всё шло к поражению. И чёрт его знает, какова была история до вмешательства и кто именно всё изменил, но попала в руки христиан пробирка с неким вирусом. Смертельным. Тот, кто его раздобыл, по-видимому, лишь выполнял заказ и о последствиях не думал. Посовещавшись, крестоносцы решили пробраться в лагерь сарацин и вылить содержимое пробирки в колодец. За себя не боялись, так как слепо верили, что Бог защитит их. Лишь один человек, глава обороны города, оказался против задуманного. Ибелин единственный понимал опасность задумки. Но это не остановило защитников, и некий исступлённый христианин отправился ночью в лагерь.
Толя с замиранием слушал историю. По коже пробегали мурашки, то ли от мороза, то ли от преждевременного ужаса. Он понимал, что услышит дальше.
– Лагерь вымер за неделю, – подтвердил его опасения Павел. – Надо отдать должное, сарацины схватили монаха на месте преступления. Ничего вразумительного от него не добились, правда, – бедолага лишь вопил о праведном божьем суде. Его торжество длилось недолго – чуть насладившись зрелищем подыхающих врагов, он умер сам. Прибыв в мёртвый лагерь, крестоносцы нашли лишь окоченевший труп своего брата. Тут они впервые встревожились. Понятное дело, они понеслись назад в город – и занесли вирус в стены.
Павел пожевал губы. Толя следил за его бледным от холода лицом. На улице не было ни души. Их и так опустевший город словно окончательно вымер.
– Болезнь быстро распространилась по Европе и Ближнему Востоку, – сухо рассказывал Павел. – Историки безуспешно считали жертв, но проще сказать, что вымерли почти все. Ни одна эпидемия не сравнится с этой лабораторной, искусственно занесённой чумой. Вы учили это в школе как Великий мор, но, думаю, не так детально. Теперь ты знаешь, что будущее и правда уничтожило своё прошлое, а заодно и само себя. Кем бы ни был тот путешественник во времени, он не вернулся – не сумел. Человек, который должен был изобрести машину времени, отныне не рождался, а у других гениев не нашлось на открытие ни желания, ни возможностей. Института временных перемещений тоже никогда не существовало. Все путешественники во времени очнулись простыми людьми, и только записи да частично сохранившаяся у кого-то память доказывает, что это в самом деле было.
Толя молчал. От новых знаний внутри сделалось холодно и колко, как будто он вдохнул окружающий воздух сердцем. Значит, всё, что они имеют, создано единичными людьми, заигравшимися в богов? Вся история человечества писана жадностью, страхом, глупостью… Заслужили ли они другую жизнь? Или это именно то, чего они стоят?
Павел толкнул дверь незнакомого дома. Та заскрипела, пропуская их внутрь.
– Заходи, – предложил учёный. – Тебе здесь понравится.
Толя непонимающе посмотрел на него. Что ему могло понравиться в этой развалюхе? Предупреждая вопрос, Павел пояснил:
– Это библиотека. Не наша городская – это неофициальная, несуществующая Последняя библиотека. Собрание записей путешественников во времени, оказавшихся в «эпицентре», всех виновников изменений – точнее, копии их записей. Ты сможешь узнать, как всё было на самом деле.
Соблазн был слишком велик. Вслед за Павлом Толя вошёл в полуразрушенное здание. Он уже не думал о безопасности. Переступая через дыры в полу, уворачиваясь от осыпающейся штукатурки, парень подошёл к столу. Учёный зажёг наполовину истлевшую свечу, принёс грубо сшитые листы. Дрожащими пальцами Толя перевернул первую страницу.
«Я не встречал таких женщин в наше время. Она совершена; сейчас таких не бывает. Эта грубая, но изящная красота древности. Она обещала стать моей, если добуду оружие, которое приведёт к победе её армию. И я согласился».
Истинное прошлое человечество открывалось ему, и Толя читал, читал взахлёб, не замечая ни течения времени, ни слёз, иногда бегущих по щекам.
Искусство будет жить,
даже когда вымрет человечество.
Зодчий вытер пот со лба. Рассеянно взглянул на свою руку. Та тряслась, почти как у юродивого. От нескольких бессонных ночей плыло в глазах, и мужчина едва понимал, что говорит.
– Мы не успеем, Ваше Высочество, – произнёс зодчий. Усталость притупляла страх, и грозный взгляд стальных глаз уже не пробирал до нутра. – Ещё несколько рабов умерло на стройке. Кто-то сорвался; пара скончалась от истощения. Несколько самоубийств… Один мастер попал к лекарю с сотрясением. Дайте нам больше времени, Ваше Высочество. Умоляю.
– Нет! – отрезал принц. Его глаза сверкнули гневом. С аристократической нервозностью юноша отбросил волосы назад. – Дворец должен быть готов к свадьбе. Он станет образчиком культуры, лучшим творением человечества. – Лицо принца Аркана Третьего светилось от азарта и самодовольства. – Больше рабов! Пусть умирают – их жизни ничто по сравнению с Дворцом четырёх стихий.
– Умоляю, – тупо повторил зодчий. Его мутило – то ли от усталости, то ли от чувства безысходности.
