— Ну, душечка, побереги слова. Знай, и они цену имеют, — прервал ее Петр Дмитрич.
Заслуженный министерский туз Иван Петрович Липранди, которому доверено было дело кружка пропагаторов, никогда не забывал дружеского расположения старого своего сослуживца генерала Дубельта.
У Леонтия Васильевича на Захарьевской улице был особняк, и вот в этот-то особняк и захаживал к нему в часы сумеречного отдохновения Иван Петрович.
Перед тем как однажды в тепловатый апрельский вечерок отправиться к Леонтию Васильевичу, Иван Петрович посмотрел по обычаю на своего капуцина, стоявшего на шифоньерке у самого окна. Капуцин был без зонтика и равнодушно улыбался в глаза природе: это означало, что дождя никак уж не предвидится и можно пускаться в путь на Захарьевскую улицу.
Леонтий Васильевич, как всегда, захлебнулся в восторженных приветствиях закадычного друга.
— Уж не захворали ли вы? Да что так долго вас не видать? Да не утрудились ли в отечественных заботах? — тонируя и жеманясь, с дворянским присюсюкиванием, говорил он, усаживая Ивана Петровича в глубокое кожаное кресло, у письменного стола. По другую сторону стола сидел в таком же кресле придворный протоиерей, плотный и мясистый мужчина (его Иван Петрович уже неоднократно заставал у Дубельта) с широким лицом и совершеннейшим безразличием в глазах.
Протоиерей тяжело молчал и только изредка посапывал носом, — выражая неудовольствие или, напротив, похвалу сказанному.
Иван Петрович, как всегда, был до чрезвычайности растроган заботливостью Леонтия Васильевича.
— Чрезмерно счастлив я, любезный Леонтий Васильевич, испытывая вашу любовь, — сказал он, подбирая полы длинного сюртука и располагаясь в кресле. — Имея столь много государственных поручений, весьма приятно знать, что высокопоставленные люди расположены к тебе и покровительствуют.
Иван Петрович при этом закурил из своей трубки, которую ему давно кто-то привез из самой Турции.
— По себе могу судить, Иван Петрович, как это приятно видеть поощрение высшего начальства, — согласился Дубельт. — Некоторая гордость и даже честолюбие поселяются в уме, когда знаешь, что ты отмечен и по заслугам облагодетельствован. Приятно начальство, имеющее непреклонный характер и вместе с тем доброе, чувствительное сердце. После кончины графа Бенкендорфа эту добродетель я встретил в высшей степени в графе Орлове. Отменный нрав и рассудительность. А уж попечение о государственной крепости и о нуждах церкви и духовенства (при этом Леонтий Васильевич сверкнул в сторону протоиерея) — сие превыше всяких похвал.
— Такие люди и нужны сейчас России, — поспешил присоединить Иван Петрович, обводя взором генеральский кабинет и чувствительно прищуривая глаза в направлении висящего во весь рост на противоположной стене императора Николая Павловича.
Леонтий Васильевич не в состоянии был сдержать свои изобильные чувства, когда речь заходила о России. Россию он иначе не понимал, как «Россию-матушку». Ужасно умилительно мечтал он о «нашем мужичке», которому-то, по его мнению, и бунтовать незачем да и некогда и у которого есть и свои лошадки и свои коровки, так что остается только блаженствовать в счастливом быту, благословляя верховного попечителя и добрых помещиков.
— Да ведь наш-то мужик погибнет на свободе, — рассуждал про себя в минуты удивительно красивых мыслей Леонтий Васильевич. — Ведь одной лишь покорностью и любовью к государю он только и живет. Вот на Западе, например, и просвещение, и машины, и агрономия, и администрация — все в самом великодушном виде, а что выходит, если взять на поверку? Ненависть, междоусобия, баррикады, гибельные страсти, которые ведут в ад и из ада исходят. Нет, решительно наша Россия цела именно потому, что она имеет свой порядок, никак не похожий на западный.
Тишина, трудолюбие и подчиненность властям предержащим — эти правила необходимы были, по мнению генерала, для того, чтобы Россия-матушка процветала и веселилась.
— Одна только Россия и стоит сейчас непоколебимо и мужественно среди всех прочих стран, — сказал он Ивану Петровичу, разумея при этом, что своим благоденствием она обязана не кому другому, как императору и графу Орлову. — Нашу Россию можно сравнить с арлекинским платьем, которого лоскутки сшиты одной ниткой и славно и красиво держатся. Эта нитка и есть самодержавие. Выдерни ее — и платье распадется.
Леонтий Васильевич говорил быстрым тенорком, лишь иногда замедляя течение речи для придания ей особо твердого смысла и при этом выговаривая тоном ниже и гуще. Среди разговора он вдруг останавливался и делал многозначительные паузы, при этом или барабанил пальцем по столу, как бы чего-то выжидая, или, приглаживая седеющие усы, поглядывал на своего собеседника нежно скользящими глазами, в которых была заключена тонкая и хищная смышленность.
