В конце концов всем чрезвычайно захотелось спать, особенно после проведенной бессонной ночи. Михаил Васильевич умолк, и не прошло и получаса, как и он сам беспощадно захрапел, сидя в кресле у трюмо, так что когда дошло дело до него и надобно было и ему шествовать в загадочный кабинет Леонтия Васильевича, то потребовались довольно сильные внушения, чтобы привести его в приличествующее событиям состояние. Он пробудился с какими-то странными возгласами. Губы у него вздрагивали, и свернутая в сторону борода выражала совершеннейшее недоумение перед происходящим.
— Господин Петрашевский, — старался уговорить его щегольски одетый жандармский унтер, нагибаясь корпусом прямо к бороде Михаила Васильевича, — пожалуйте-с… Пожалуйте-с…
Но пробудившийся Михаил Васильевич продолжал стоять на своем:
— Да ты, милый мой, лучше похлопотал бы насчет ужина для уважаемых гостей… Самоварчик томпаковый принес бы, пастилу бы захватил или варенья киевского к ханскому чаю… А?!
— Пожалуйте, велят к их превосходительству… — не унимался жандарм.
— Велят! Велят! — передразнил Михаил Васильевич с чрезвычайной тоской в сонном голосе. — Да что значит «велят»? Ровно ничего не значит… Так и запомни, драгунская твоя совесть…
— Приказано-с — и все тут! — почти вскричал унтер, и щеки его даже вздулись от нетерпения.
Михаил Васильевич поднялся со стула и, разгладив пятерней бороду так, что она уж приняла подобающий ей от природы вид, не менее громко пробасил:
— Ну-ну, пугать будешь в огороде, а меня нечего! — с этими словами двинулся к кабинету Дубельта, тяжеловесно ступая по паркету. — Ты думаешь, если у тебя тут позументы нашиты, так уж и владычествовать имеешь право? — бросил он на ходу, пересмеиваясь со стоявшим тут Толлем. — А знаешь ли ты, что сказал де ля Крус? Он сказал: «Истина диктует, а я пишу». Так вот ты и запомни, казенная душа, — истина мне диктует, а я делаю. Истина, но не ты!
Жандарм, не слушая и не отвечая, торопился к двери, но Михаил Васильевич вдруг еще на мгновенье остановился и нежно, совершенно по-детски, улыбнулся и заметил:
— Вы видали, господа, в вестибюле сего здания статую Венеры Калипиги? Как она в тунике, гордая и сильная, выходит из волн… прямехонько в приемные залы III отделения. — Михаил Васильевич при этом залился смехом, и с ним вместе захохотали и все находившиеся в зале и еще не призванные к Дубельту. — Эдакое осмеяние, можно сказать, неаполитанского искусства!
Меж тем жандарм уже открыл дверь в кабинет Дубельта.
— Приятных сновидений, господа! Приятных сновидений! — провозгласил Михаил Васильевич и с тем исчез за широкой дверью приемной Леонтия Васильевича.
— Господин Достоевский! — прокричал жандарм утробным голосом, выискивая среди арестованных незнакомую ему фигуру следующего по очереди вызываемого.
Федор Михайлович слегка вздрогнул и при этом почувствовал, как на мгновенье все примолкли. Он оглядел залу со всех концов, потом оправил свой жилет и тихоньким голосом откликнулся:
— Здесь.
Через минут пять жандарм открыл перед ним двери в кабинет Дубельта.
Подойдя к самому столу, за которым сидел Дубельт, Федор Михайлович посмотрел на него воспаленным взглядом. Лицо Федора Михайловича было бледно-землистое, и чрезвычайная усталость сразу заметна была в глазах.
Дубельт как будто даже приподнялся на своем кресле, желая, видимо, рассмотреть поближе сочинителя Достоевского.
Федор Михайлович с не меньшим любопытством заметил худоватое лицо генерала, того стража законов и порядков, о котором вся столица говорила с трепетом. Лицо было освещено тремя свечами, лучившимися под шелковым темно-малиновым абажуром.
Широкие усы, расползшиеся по обеим щекам и слившиеся с бакенбардами, поблескивали заграничными помадами, а веки показались Федору Михайловичу опустившимися и припухшими, видимо уже от старости. Глаза же направили тотчас острый и колющий взгляд на вновь пришедшего, будто приготовились подразнить, осмеять и даже совершенно уничтожить.
— Достоевский? — начал Дубельт с расстановочками. — Прошу! — он указал на кресло. — В числе прочих, вам хорошо известных, лиц вы арестованы, как соучастник преступных намерений, направленных против могущества и спокойствия Российского государства. Следствие обнаружит во всей полноте степень вашего участия в сих намерениях, теперь же мы вынуждены препроводить вас для заключения в крепость. Поручик, — обратился он к стоявшему в углу офицеру, — арестованного Достоевского п р е п р о в о д и т ь!
Дубельт, очевидно, торопился и потому был весьма краток; в течение ночи необходимо было всех арестованных перевезти в крепость. На лице его явственно выступала поспешная и беспокойная сухость.
Федор Михайлович выслушал столь значительные фразы Дубельта и даже уже ступил шаг к поручику, намереваясь уходить, как вдруг Дубельт, как бы вспомнив что-то недосказанное, поднялся с места.
