Федор Михайлович шел быстро и не глядя по сторонам. Навстречу ему бежали и исчезали за спиной серые фигуры мужчин и женщин, но он никому даже не посмотрел в глаза. Сверлила мысль о том, что он сейчас придет к Николаю Александровичу и обязательно объяснится во всех подробностях, что, мол, не позже как через месяц возвратит полностью свой долг и изъявит Николаю Александровичу глубочайшую признательность. В ногах он чувствовал некое недомогание: колени болели, и в ступнях была какая-то тяжесть, так что он несколько раз даже споткнулся и при этом подумал про себя: уж не дважды ли два — пять путается в ногах? «Пять» и в самом деле прыгало перед ним на длинных худеньких лапках, извивалось, переворачивалось вверх ногами и бежало перед ним этаким фертом.
Но не успел Федор Михайлович и ступить на порог Николая Александровича, как последний забросал его сотней известий о всевозможных кружковых делах, причем так быстро и обстоятельно, что Федор Михайлович пришел к единственному заключению: Спешнев-де боится всякого напоминания о недавнем займе и, предчувствуя разговор по этому предмету, решительно и ловко предупреждает и избегает его.
У Федора Михайловича зазеленело в глазах от обилия фактов, которые пересказал ему Николай Александрович с такой необычайной для него говорливостью. Было сказано о расхождениях его с Момбелли и Дуровым. Услыхал Федор Михайлович о новом члене кружка Тимковском, приезжем из Ревеля, где тот служил по городскому хозяйству, весьма горячем пропагаторе фурьеристских идей, на которого возлагались какие-то надежды. И еще многие, многие встречи, чтения, разговоры, тайные заседания и образования кружков были пересказаны Федору Михайловичу. По всему видно было, что Спешнев мчался в вихре планов, остерегаясь малейшего затишья.
Николай Александрович мечтал о своем кружке, который поставил бы задачей коренные социальные перемены:
— Уничтожение самодержавной династии путем всенародного восстания и установление республиканского строя с провозглашением свободы мнений и коммунизации труда.
Вместе с Николаем Александровичем и многие полагали, что уж довольно всего наговорено и пора дело делать.
В кружковых же собраниях происходили беседы действительно весьма важные: Михаил Васильевич со всей страстью отдался речам о свободе собраний и печатного слова; Тимковский в нескольких речах изложил свои мнения насчет фурьеристских теорий, причем предлагал три года заниматься изучением их, а потом, возбудив общественное внимание, подать правительству просьбу об ассигновании денежных средств на учреждение первого п р о б н о г о общества в 1800 человек, которое бы основало свою жизнь совершенно по теориям Фурье; Баласогло читал речь о семейном вопросе, причем Ястржембский присоединил к ней занимательное рассуждение о любви, пересыпанное каламбурами и приводившее к заключению, что женщина — замечательное явление природы и особенно замечательное тем, что она думает только чувствами, но при этом всегда тонко изобретает им границы, за которыми простирается… зона полнейшей необъяснимости.
Одним словом, «пятницы» Михаила Васильевича растревожили посетителей кружка необычайно. Все уверились в том, что тут не шутя люди заражались высокими чувствами и выходили наконец из российского «варварства». Особенно торжествовал Михаил Васильевич. И не зря многие находили его пропагаторскую деятельность самым нужнейшим занятием во всем Петербурге.
Николай Александрович лишь один упорно называл все дело Михаила Васильевича чистейшим белоручничеством. Федору Михайловичу он любил говорить о сокровеннейших своих мыслях и планах, и — что самое замечательное — никому так много он не говорил, как именно Федору Михайловичу. Казалось бы, многие желания и понятия у них были весьма различны, и потому не могло быть и особой нужды друг в друге, а между тем узелок завязался довольно туго. Федор Михайлович удивительно как умел слушать Николая Александровича. Пусть Николай Александрович ошибался, пусть слишком высоко парил над землей, — но ведь все это было для него настоящим делом. Потому — как же это не д е л о, если говоренное Николаем Александровичем двигало людьми и направляло мысль и стремления? Конечно, это и было настоящее дело. Оно-то и растравляло покой Федора Михайловича. Самый настоящий жар жизни был заключен в этом деле. И Федор Михайлович грелся возле него, как иззябший путник греется у печки гостеприимного хозяина.
