Ксендз – мой товарищ по несчастью. Его начальник, папский нунций, узнав, что Марек подписал наше обращение против закрытия хосписов, немедленно уволил его из миссии «за порочащие действия» или что-то в этом роде. Теперь ксендза, лишенного дипломатического статуса, ждет выдворение из страны. Для него – это крах карьеры. Трудно понять, насколько сильно он переживает, – все эмоции он прячет за своим обычным меланхоличным обликом. Ксендз не уходит из хосписа, потому что не хочет покидать свою подопечную – маленькую католичку Зосю, которая осталась одна. Два дня назад родители Зоси оказались за пределами оцепления, и теперь их не пускают к дочери. Как рассказал Марек, Зося очнулась после приступа и захотела своих любимых киви, и Зосина мама помчалась за ними в город. Ее выпустили через оцепление, но обратно пройти не позволили. Отец Зоси бросился к полицейским, требуя пропустить жену, но его схватили и самого вытащили за полицейский кордон, а когда он стал отбиваться, скрутили и увели куда-то. Зося видела все это из окна, кричала и плакала. С тех пор ей намного хуже – за два дня было два тяжелых приступа.
…Заканчиваем петь последнюю «Вечную память».
Марек подходит ближе, вполголоса говорит:
– Одпочний, Боже, та невинна душе…
Я с опаской смотрю на Андрея, но он молчит.
– То была подруга для нашей Зоси, – говорит Марек.
Андрей оглядывается на него и тихо кивает. Потом вынимает горящую свечу из пальцев Леры и гасит ее.
Я закрываю лицо девочки покрывалом:
– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…
Пространство под шатром светлеет, чувствуется, что снаружи занимается ясный, солнечный день. Дым от кадила поднимается вверх и там начинает как будто светиться, и в этом дыме я вдруг замечаю быстрое движение. Какая-то маленькая птица пикирует из-под шатра и, вспорхнув над иконостасом, садится на резное обрамление деисуса. Должно быть, это воробей или синица, но в растворенном свете птичка кажется серебристо-белой. Через пару секунд она слетает с иконостаса и ныряет в алтарь сквозь ажурную створку Царских врат… Птицы в мой храм залетали и раньше, но это случалось летом, когда узкие шатровые оконца открыты для проветривания. А сейчас… Разве кто-то их уже открыл?..
– Господи Боже… – произносит Андрей и крестится.
– Дух щвентей, – шепчет ксендз.
Мы долго стоим молча.
– Ну все, нам пора, – наконец говорит Андрей. – Выйдем к оцеплению, а там уж нам вызовут скорую и увезут.
– Да, – киваю я. – Только вы должны быть готовы к чему-то… к чему-то нехорошему.
– О чем вы? – не понимает Андрей.
– Вероника рассказала, что нас объявили террористами, а детей – нашими заложниками. А это значит, вас могут арестовать, даже отобрать у вас Леру… У вас с собой документы – ваши и Лерины?
– Да, – кивает Андрей, – я всё забрал из палаты, я больше не хотел туда возвращаться… Но неужели вы думаете, что там, снаружи, такие… такие нелюди?
– Не знаю, – говорю я. – Допросить вас они точно захотят, а уж насколько по-человечески поведут себя… Скорей всего, они озлоблены тем, что им приходится торчать здесь… Но это еще не все, на вас могут налететь журналисты… Если, конечно, полицейские их не отгонят… В общем, там может быть очень плохо.
– Но как же?.. – растерянно говорит Андрей. – Мы не можем здесь оставаться. Бог знает, сколько продлится эта осада и что будет, если начнется штурм. А Лера и так уже натерпелась, – тихо прибавляет он. – Надо хоть похоронить ее спокойно.
– Да, понимаю, – говорю я и тут же вспоминаю про выход через подземелье. Если Ника смогла там пройти, то и Андрею с Лерой можно попробовать. Поднимаю на Андрея глаза. – Будьте здесь. Я скоро вернусь. Может быть, что-то придумаем… Пойдемте, Марек, – обращаюсь я к ксендзу.
– Храни вас Бог, – говорит Марек Андрею.
Несколько секунд Андрей смотрит на него с непонятным выражением. Наверняка мать Леры рассказала ему про тот «ужас», когда ксендз причастил Леру католической гостией…
– Вы скажете Зосе, что Лера умерла? – наконец спрашивает ксендза Андрей.
– Да, пан, – печально кивает Марек. – Як я могу то утаич?
– Помолитесь вместе с ней о Лере…
Смотрю на Андрея и впервые вижу слезы в его глазах – почему-то только сейчас.
– Помолитесь, – повторяет он. – Они так хорошо дружили…
– Да, пан, – опускает голову ксендз. – Будзем молич…
Мы выходим в большой коридор. Марек прощается со мной низким поклоном, с рукой, прижатой к груди. Он знает о моем прещении и понимает – на
Иду искать Веронику…
За последние дни хоспис очень изменился. Теперь в каждой палате живет по семье. Большинство палат открыты, но из дверей в коридор попадает мало света, потому что окна зашторены. В полутьме сестры и врачи катят штативы с капельницами и столики с препаратами по обычным маршрутам. Но к коридорному движению теперь прибавились родители, несущие ведра с водой, подносы с тарелками, кастрюли и чайники, окутанные паром.
