– А мне было тринадцать, когда я сделала вот это. – Она до локтя обнажает правую руку, выпростав ее из одежды, и показывает плоский шрам возле запястья. – Держала руку над светильником, хотела почувствовать – каково было Сцеволе. Но сдалась гораздо быстрее тебя. И, должна сказать, я тоже до сих пор не считаю тот поступок глупым. – Сабина прячет руку в складках ткани. – А теперь я показала тебе этот шрам, чтобы ты знал: я лучше прочих могу понять тебя, понять, что ты чувствовал тогда. И если судить справедливо, ты ведь вовсе не сдался, упав без чувств возле жертвенника. Это твое тело отказалось терпеть боль… Поверь, я видела немало страдающих людей. – Губы августы искажает гримаса, не то жалостливая, не то брезгливая. – Не думай, мне это не приятно, как бывает некоторым. Но мне любопытно. Почему-то я склонна думать, что боль должна срывать маску с человека и обнажать его суть, подобно тому как огонь очищает рану, выжигая гниющую плоть. Но пока что я раз за разом убеждаюсь, что боль унижает человека, превращает в животное. Значит, именно такова суть человека – низменная и скотская? И все же на легионы скотов находится хотя бы один Сцевола… И вот скажи мне, Хирококкинос, думал ли ты о чем-то, когда горела твоя рука? Мог ли думать? И если мог, то запомнил ли свои мысли?
– Я отвечу тебе, госпожа. – Кирион поворачивает голову и встречается глазами с Сабиной. – Но прежде… Хотя я знаю, что ты не любишь многословие, все же скажу… Я, госпожа, сейчас чувствую себя странно, мои мысли путаются. Происходит нечто для меня немыслимое. Ты – августа – ведешь со мной столь доверительный разговор, и я вижу в твоих вопросах не праздное любопытство, а желание понять суть моего поступка. Ты даже привела доказательство некоей тождественности, существующей между нами, и показала мне этот шрам, которым ты, судя по всему, гордишься…
– На этот раз твое многословие не рассердило меня. – Голос августы смягчается. – Но в твоих словах таится и нечто неприятное. Ты поражен тем, что я снизошла до откровенного разговора с тобой, простолюдином. Значит, ожидал увидеть во мне надменное и спесивое существо. А я не терплю спесь и высокомерие. Теперь вернись к моему вопросу. Открой мне те мысли, что посетили тебя, когда твоя рука горела на жертвеннике – горела по твоему желанию и по твоей воле…
– Я просто молился, госпожа, – Кирион бросает на Сабину короткий взгляд. – Я молился всем сердцем и всем разумом и твердил молитву, которая в одно мгновение пришла мне в голову: «Господь, терплю во имя Твое, Господь, терплю во славу Твою». Вот и все.
Сабина молчит, задумчиво мнет и разглаживает край одежды…
– Значит, ты сделал это ради своего бога? – наконец спрашивает она.
– Да, госпожа.
– Я кое-что слышала о вашей секте…
Слух Кириона обостряется, он пытается уловить в голосе августы неприязнь, столь привычную в чужих устах, говорящих о христианах. Но голос Сабины звучит все так же ровно.
– Толком не знаю, кто он, ваш бог, – продолжает августа. – Но ты пожертвовал своей правой рукой, чтобы доказать преданность ему…
– Да, это так, госпожа.
– И что же? Ты не захотел воскурить фимиам нашим богам, но своему богу ты воскурил собственной горящей плотью? И ты считаешь, что этим ты порадовал его, что угодил ему? Значит, твой бог такой же, как прочие боги. И хочет того же, что все боги, – слепого и фанатичного поклонения. Только твой бог более кровожаден, если он радуется смраду от горящего человеческого мяса. Так?
– Нет, госпожа, – вырывается у Кириона, – конечно, если ты позволишь мне такую дерзость – возражать тебе.
– Позволю, – кивает Сабина. – Я говорю с тобой не для того, чтобы ты поддакивал, скрывая свои мысли. Поддакивающих у меня и без тебя хватает. Итак, в чем же твое «нет», старик? Почему твой бог не такой, как прочие?
– Потому, госпожа, – твердо говорит Кирион, – что Ему не нужны ни воскурения, ни жертвы, не нужно поклонение. Ему нужна только преданность. И руку я сжег не для того, чтобы угодить Ему, или умилостивить, или что-то получить от Него…
– Но для чего же? – В голосе Сабины появляется нетерпение.
– Это самое малое, что я мог сделать, чтобы доказать Ему мою любовь и мою готовность следовать за Ним.
– Следовать – куда?
– В Его Царство, в которое Он призывает всех верных.
– И где же это царство?
– Оно скоро будет здесь, в этом мире. Царство без боли, без злобы, без принуждения. Царство тех, кто услышал слова Господа о том, что можно и должно жить сначала для ближнего, а потом для себя, и если нужно, то и совсем отрешиться от себя, все без остатка отдавая ближним. Таков будет единственный закон грядущего Царства – Царства истины, которое пребудет вовеки.
– Ну а если ты не успеешь увидеть это царство при твоей жизни? Если умрешь раньше, чем наступят эти блаженные времена?
– Господь воскресит меня, чтобы призвать в свое Царство. Только надо уже сейчас жить по заповеданным Им законам истины и добра, каких бы испытаний и лишений это ни стоило.
