Толкаю кресло между кроватями. Дети уже не спят. Многие плачут. Суетятся родители и врачи. Кажется, у кого-то из детей, так же как и у Алеши, начинается приступ. Или даже не у одного. Уже подвезя Марию к дверям, соображаю – туда нельзя!..
В храм вбегают репортеры:
– Они уже внутри!..
Следом за репортерами через порог шагает отец Глеб. Вижу, что он обеими руками прижимает к себе Бублика.
– Не оставлять же его там! – Отец Глеб опускает Бублика на пол, и перепуганный пес тут же исчезает под койками.
Слава и кто-то из его парней тянут тяжелые створки дверей и, сомкнув их, с лязгом задвигают засов.
– Свет дай наверх! – кричит Слава.
Вспыхивает софит репортеров, освещает храм. Наверху, откуда Слава почему-то ждет атаки, не видно никакого движения. От яркого света по храму мечутся блики, разбегаются тени…
– Иван Николаевич, не надо здесь стоять… – это голос отца Глеба у меня за спиной. – Давайте откатим кресло от дверей.
Здоровой рукой он направляет кресло вдоль стены. Я помогаю ему.
Мария вытягивает шею, пытается разглядеть, что с Алешей.
– Ваня, будьте с ней, – говорит отец Глеб.
Он идет к солее и подвигает ширму, закрывая от нас Нику и Алешу. Но я успеваю заметить, что Ника все так же стоит, склонившись к Алеше, держа его за обе руки.
В храме нарастают гомон и плач, но их перекрывает бас Якова Романовича, усиленный гулким эхом:
– Повторяю еще раз. Всем оставаться возле своих детей. Когда полицейские войдут, всем поднять руки… Отец Глеб, откройте все двери в иконостасе, пусть они увидят, что там тоже все подняли руки…
Внезапно храм озаряется – вспыхивают электрические свечи на стенах.
– Вот так! – приветствует это явление Яков Романович. – Да будет свет! Сохраняйте спокойствие, друзья! – И прибавляет, еще повысив голос: – Все обойдется! Все будет хорошо!..
И я понимаю, что он, может быть, впервые позволил себе сказать родителям эти слова.
Со стороны двери раздается механический визг.
– Начали дверь пилить, – говорит кто-то рядом со мной.
Визг прерывается, и я слышу Марию, зовущую меня:
– Ваня… Ваня… Ради Бога, посмотрите – что с ними.
Понимаю, что она говорит про Нику и Алешу.
– Да-да, сейчас…
Ловлю себя на том, что мой голос звучит странно, глухо – будто говорит кто-то другой. Оставляю Марию, пробираюсь между кроватями к солее, к ширме, за которой Ника и Алеша.
Из притвора доносится грохот. Догадываюсь, что это выломали двери из коридора в притвор… Через пару секунд металлический визг раздается с новой силой. Значит, они уже взялись за вторые двери, ведущие сюда, в храм… Понимаю, что штурмовики вот-вот ворвутся, и хочу скорее вернуться к Марии… Расталкиваю людей, не сводящих глаз с дверей, в страхе прижимающих к себе детей. Натыкаюсь на Лёньку, стоящего в узком проходе между койками. Рядом с ним – Рита. Вижу, что они ссорятся. Рита вцепилась Лёньке в плечо, что-то кричит. В паузе между визгом пилы слышу Ритин голос:
– Не… не… не надо! Не смей! – И, увидев меня, она кричит уже мне: – У него бомба!
– Что? Какая бомба?
– Такая бомба! – вопит Лёнька. – Мы тоже с зубами! Пусть только сунутся, уроды!
В Лёнькиной руке – консервная банка из-под тушенки с красной коровьей мордой. Лёнька поднимает банку над головой.
Кричу ему:
– Брось дурить! Дай сюда банку! В тебя выстрелить могут!
– Щас увидишь, что это за банка! – орет Лёнька. – Ничё, падлы, мы тоже с зубами!..
За дверью оглушительно взвизгивает пила. В щель между створками брызжут искры.
– Отдай! – я пытаюсь выхватить у Лёньки банку.
– Отвали! Бомба! – орет он, отдергивая руку.
– Какая, к ч…, бомба? Откуда?
– Оттуда! Сам сделал! Банка в банке – запал и заряд. Порох из фейерверков. Понял? Нормально сработает!..
Визг за дверью обрывается. Вижу, что кованые створки шатаются, вот-вот рухнут. Слава и его бойцы отталкивают всех от двери, кричат:
– Отходим! Отходим!
Оглядываюсь на Лёньку. Он отпрыгивает назад, хватает с подсвечника свечу, подносит к банке. Через секунду из банки со свистом вырывается струйка зеленого пламени. Лёнька вздымает банку над головой, орет в сторону двери:
– Ну, давай, суки! – Его глаза буравят дверь. – Ну что ж вы, гады! Где вы там? – Но дверь все не падает, и злой оскал на Лёнькином лице сменяется растерянной гримасой.
– Ложись! Рванет! – чей-то крик сзади.
И тут Лёнька зачем-то бросает банку. Даже не бросает – роняет. Слабо, глупо. Банка дымит, свистит, катится к моим ногам…
– Ложись!..
Господи, а если и правда рванет?.. Это последнее, что я успеваю подумать
Банка в моих руках. Как? Когда я успел поднять ее? О, ч…! Горячая! И что теперь? Куда ее? Везде, везде люди – и вокруг меня, и в алтаре, и на койках, и в страхе жмутся по стенам, и дети лезут под койки, и ни одного окна в храме, и банка кипит в моих руках – в правой, в левой, в правой… Куда, Господи?
