— Фи, детка! — засмеялся Вандербильт. — Немного терпения — и мы проникнем в любой череп. Даже если он принадлежит поганому одноклеточному. Всё это лишь вопрос времени.
— Нет, вопрос объективности, — сказал Эневек. — А это предполагает, что вы в состоянии взять на себя роль объективного наблюдателя.
— Это мы можем. На то мы и разумные и цивилизованные люди.
— Будьте хоть каким разумным, Джек, вы не можете воспринимать природу объективно.
— Грубо говоря, вы так же субъективны и несвободны, как и животное, — довершила Делавэр.
— Какое животное вы имеете в виду? — захихикал Вандербильт. — Моржа?
Эневек засмеялся:
— Я серьёзно, Джек. Мы всё ещё гораздо ближе к природе, чем нам кажется.
— Я — нет. Я вырос в большом городе. Никогда не жил на природе. И мой отец тоже.
— Это не играет роли, — сказала Делавэр. — Возьмём для примера змей. С одной стороны, их боятся, а с другой — почитают. Или акул: существует бесчисленное множество божеств в виде акул. Эта эмоциональная связь человека с другими формами жизни — врождённая, возможно, даже генетически заложенная.
— Вы говорите о народах, живущих среди дикой природы. А я говорю о человеке большого города.
— О’кей. — Эневек ненадолго задумался. — Вот есть у вас какие-нибудь фобии?
— Ну, не то чтобы фобия… — начал Вандербильт.
— Ну, омерзение?
— Да.
— Перед чем?
— Тут я не особенно оригинален. Скорее, я как все. Терпеть не могу пауков.
— Почему?
— Потому что… — Вандербильт пожал плечами. — Они такие противные, разве нет?
— Нет, дело не в этом. Главное в фобиях нашего цивилизованного мира — это указание на опасность, которая нам грозила задолго до того, как мы стали жить в городах. Мы боимся грозы, боимся отвесных скал, проливного дождя, непрозрачной воды, боимся змей, собак и пауков. Почему мы не боимся электрического кабеля, револьвера, складного ножа, автомобиля, взрывоопасных веществ и розетки, ведь это всё гораздо опаснее пауков? Потому что в нашем мозгу высечено на скрижалях: бойся ползучих объектов и многоногих существ.
— Человеческий мозг развился в природном окружении, а не в машинном, — сказала Делавэр. — Наша духовная эволюция длилась два миллиона лет в теснейшем контакте с природой. Может быть, правила выживания внедрены в нас генетически, ведь цивилизация занимает лишь крошечную долю нашей общей эволюционной истории. Неужто вы правда думаете, что если ваш отец и дед жили исключительно в городе, то вся архаичная информация в вашем мозгу стёрлась? Почему мы боимся крошечных, ползающих в траве насекомых? Почему у вас отвращение к паукам? Потому что человечество выжило в эволюционной истории благодаря этому отвращению и страху: человек реже попадал в опасность и мог произвести больше потомства. Вот и всё. Я права, Джек?
Вандербильт перевёл взгляд на Эневека:
— И какое это имеет отношение к Ирр?
— Они, может, похожи на пауков, — ответил Эневек. — Фу, гадость! Так что не рассказывайте нам сказки о своей объективности. До тех пор, пока мы питаем отвращение к Ирр, к этому студню, к этим одноклеточным, мы ничего не узнаем о способе их мышления. Мы будем только стараться уничтожить этих чужеродных, чтобы по ночам они не заползали в наши пещеры и не крали наших детей.
Немного в сторонке в темноте стоял Йохансон и пытался в деталях вспомнить минувшую ночь. И тут к нему подошла Ли, протягивая бокал красного вина.
— А я думал, у нас безалкогольная вечеринка, — удивился Йохансон.
— Так оно и есть. — Она чокнулась с ним. — Но не догматичная. Я принимаю во внимание предпочтения моих гостей.
Йохансон попробовал. Вино оказалось хорошим. Марочным.
— Что вы за человек, генерал? — спросил он.
— Зовите меня Джуд. Так меня зовут все, кто не обязан стоять передо мной навытяжку.
— Я не могу понять вас, Джуд.
— А в чём проблема?
— Я вам не доверяю.
Ли улыбнулась, забавляясь, и выпила.
— Это взаимно, Сигур. Что было с вами прошлой ночью? Вы пытались мне внушить, что якобы ничего не помните.
— Я совершенно ничего не помню.
— А что вы делали так поздно в ангаре?
— Вышел расслабиться.
— Но вы уже расслабились с Оливейра.
— Да, приходится время от времени, когда много работаешь.
— М-м. — Ли взглянула мимо него на море. — А вы помните, о чём с ней говорили?
— О работе.
— И больше ни о чём?
Йохансон посмотрел на неё:
— Что вы, собственно, хотите, Джуд?
— Хочу преодолеть этот кризис. А вы?
— Не знаю, одинаково ли мы это видим, — сказал Йохансон, немного помедлив. — А что останется, когда кризис минует?
— Наши ценности. Ценности нашего общества.
— Вы имеете в виду человеческое общество? Или американское?
Она повернула к нему голову. Голубые глаза на её красивом азиатском лице светились.
— А разве это не одно и то же?
Кроув вошла в раж, чувствуя поддержку Оливейра. Вокруг них собралась самая большая группа. Пик и Бьюкенен были в обороне, но если Пик становился всё задумчивее, то Бьюкенен уже кипел от гнева.
