(Их четверка была самой закадычной, не разлей вода, компанией. Других сверстников в Омуте нет: вместе ездили в школу — за пятнадцать километров, на разбитом «ЛАЗе», собиравшем ребятню с пяти окрестных деревень. И после школы держались вместе…)
Ну, значит, клюкву собирали… Разошлись по болоту, друг друга не видели, перекрикивались. А потом… Потом не иначе как медведя черти с лесу вынесли. Он-то сам не видел, значит, слышал только: кусты трещали. Может, и не медведь. Лось может. Или вообще человек. Ну вот… Но Гладыш, значит, заорал во всю мочь: медведь, тикаем! Ну, он и побёг. Вдруг и вправду… И другие побегли, кто куда.
Рассказ Костика соответствовал реальным событиям лишь отчасти. Клюкву они с Любкой не собирали, успеется, — целовались на небольшом пригорке, прогретом и высушенном апрельским солнышком. И не только целовались… Любка, не иначе как от весны задуревшая, даже под лифчик залезть позволила — не шутка, с Нового Года такого не было, когда вчетвером втихаря бутылку портяшки опростали. И он, Костик, уж размечтался сдуру: может, как раз сегодня… Тут, на пригорочке… И вдруг Гладыш со своим «медведем». Костик в медведя не поверил. Услышал треск кустов и решил, что это их Сазон выследил, жлобина злоёбистая. Он, с армии вернувшись, вокруг Любки, как кот вокруг сала, а Костику, значит, ноги грозил выдергать, педофил хренов.
Ну Костик и дунул с пригорка, ноги спасаючи, а Любка отстала, одежку в порядок приводила…
Но самое главное Костик не хотел вспоминать. Твердил себе: почудилось, почудилось, почудилось… Почудился ему — когда уже отбежал изрядно — истошный, дикой болью напоенный крик, донесшийся с болота. Девичий крик.
— Пошли, — сказала Марина. Очень нехорошим голосом сказала.
Потащились на болото. По дороге завернули за Тимофеичем — старый хрыч повонял, как положено. Но тоже с ними поплелся — двустволку прихватил, пару патронов в карман сунул. Всю дорогу трундел: не было, дескать, этим годом берлог в округе, не должо?н бы медведь забресть, он зверь основательный, за угодья свои держится… Но Марина знай подгоняла.
Вышли к тому пригорку, от него по болоту пошли. Покричали — не отзывается никто. Разошлись по сторонам, невдалеке друг от дружки. Клюквы под ногами хватало, да толку-то, — не в карман же собирать, Костик свое ведро пластмассовое впопыхах уронил, споткнувшись, когда бежал без оглядки.
Потом глянул: никак краснеется что-то за кочкой дальней? Не его ли ведрышко? Скорей туда, а там…
Оцепенел Костик. Крикнуть — не получается, убежать — не получается… И смотреть на ЭТО не может, и отвернуться — никак…
Тут Тимофеич с другой стороны подбрел — так на кочку и сел. И — обед себе под ноги… Скорчился, разогнуться не может, вроде уж и нечем — а всё ж пёрхает, пустой желудок вывернуть пытается…
А Костик тихонько взгляд отвести попробовал. Хитро так: что б не на всё сразу смотреть, а на что-то одно, не страшное. Вот сучок лежит, обычный сучок, еловый… а рядом что? — шишка, нормальная почти, ничего, что красным заляпана; а еще чуть в сторону…
Не стоило ему в
Странно вот — остальное вроде и страшнее, а сломался Костик на том лифчике, заплакал-зарыдал, словно пацан малолетний…
Но тут Марина подбежала. И за ее криком Костикова плача не слышно стало.
Держитесь как можно дальше от воды, чтобы чего-нибудь не случилось, потому что вам на роду написано, что вы кончите жизнь на виселице.
Была ночь.
А может, утро — в июне месяце в этих краях разобрать трудно. Но было светло.
И был мост.
Который Джазмен использовал для своих любимых развлечений в стиле чикагских мафиози двадцатых годов.
Для убийств.
Мост начали ремонтировать очень давно, чуть не двадцать лет назад, еще при социализме с человеческим лицом… Собирались года за два-три укрепить опоры и заменить перекрытия, восстановленные после войны на скорую руку и совсем обветшавшие.
Но благое начинание подкосила перестройка вкупе с новым экономическим мышлением: стройматериалы дорожали, инфляция растворяла выделенные фонды, как политура растворяет печень алкоголика; поставщик металлоконструкций оказался вдруг за границей — как следствие, долларовые цены, предоплата и возня с растаможиванием. Потом приватизированное РСУ — подрядчик долгостроя — как-то подозрительно быстро обанкротилось, уступив по остаточной стоимости наиболее ценное оборудование в частные фирмочки бывших своих руководителей… Потом дефолт на пару с банковским кризисом прикончили очередного генподрядчика… И в конце концов подряд на реконструкцию оказался в руках Джазмена, у которого были свои причины не спешить с ее завершением.
Нет, конечно, совсем уж без моста город не остался — как-никак проходило по нему шоссе бывшего союзного значения, связывавшее город аж трех революций со столицей союзной республики, а ныне ни от кого, кроме МВФ, не зависимого прибалтийского государства.
