Бомж очнулся, когда его окатили холодной водой. Небо качалось перед глазами. Он зашевелился и удивленно оглядел неподатливые конечности. Его руки и ноги были обмотаны чем-то плотным и поверх окручены толстой веревкой. Руки почти не гнулись. Долго гадать о причинах странного переодевания несчастному не пришлось. Калека помог ему встать, затем подвел большую светлой масти собаку и, выкрикнув что-то невнятное, спустил ее с поводка. Человек неловко развернулся, успел сделать шаг, и на его плече, сбивая на землю, повисла собака. На страшное рычание он ответил полным ужаса воплем, поднялся на четвереньки и попытался уползти. Овчарка схватила его за руку, но зубы наткнулись на предохранительное одеяние. Тогда собака вцепилась в бок. Оборванец ударил ее утяжеленной рукой, вскочил на ноги и рванулся прочь. Мощный толчок в спину заставил его покатиться кубарем. Нанеся еще несколько укусов не по месту, пес, наконец, вонзил клыки в горло бедняге. И когда это случилось, услышал самый лучший, самый долгожданный звук — косноязычную похвалу любимого тренера.
Тамерлан выпустил из большой корзины с полдюжины разновозрастных щенков и прибавил к ним трех подростков, что были привязаны неподалеку. Раньше они наблюдали за тем, как их старший собрат расправляется с человеком, а теперь хромец, беря всех по очереди за шею, тыкал носом в разверстую, истекающую кровью плоть. Щенки, злясь и урча, расширяли по мере сил рану под подбородком.
То ли тренер был действительно талантлив, то ли собаки неглупы, но скоро все Тамерлановы воспитанники брали человека быстро и целенаправленно, без лишней возни, портящей зрелище.
Интеллектуальная копилка профессора истории Анатолия Валентиновича Каретникова включала в себя без малого три сотни научных трудов. Относительное слабое его бытовое преуспеяние в чем-то объяснялось тем, что и при коммунарах он занимался исследованием древнего мира. Нива же столь конъюнктурной науки, как изучение собственного прошлого, приносила отчетливые дивиденды лишь знаменосцам бесчисленных побед развитых социалистов. Но поскольку таковые обнаружились на планете поздновато, а из весьма отдаленных предтеч восхваления достоин был, наверное, один лишь пожизненный зек Томмазо Кампанелла, житель города Солнца, из орбиты интересов Каретникова выпавший, то и приходилось существовать, на роток накинувши платок. Анатолия Валентиновича это нисколько не тяготило, пока не решил он пополнить копилку беллетризованными историческими байками. Вот здесь-то сказалась его тощая сума. Не столь просто, как выяснилось, издаться, даже при интересном материале. Но в итоге вышло ладно — приехал старинный друг Аркадий, и будто манна небесная просыпалась невзначай.
Теперь настала пора отдаться творчеству. Подстегнутый меркантильным допингом Каретников в тиши своей холостяцкой квартиры придумывал коллизии, где встречались ужасные гирканские псы и отряды легковооруженных пеших воинов, античные пастушьи овчарки гоняли вороватых субъектов цыганистого вида, а молосские доги грызлись с несчастными гладиаторами. В освоении сей инкогнитой терры ему помогала единственно лучина собственной фантазии. Ведомый ею, он брел вдоль пыльных трактов Ассирии и Финикии, забирался в лагеря персов, ублажающих воинственными упражнениями Дария ІІ Гистаспа, нависал тенью над спартанскими царями, забредал на огонек к римским патрициям, провожал к подножию кострищ жертв монаха Торквемады, являвшегося тезкой автора «Города Солнца».
Книга формировалась в виде группы новелл, объединенных темой противоборств. Не питавший иллюзий насчет высокой морали своих разумных собратьев, историк придерживался точки зрения, согласно которой некая обобщенная личность, эволюционируя в веках, раскрывается подобно цветку. Есть в чертежах тычинки, лепестки и пестики — они и будут развиваться вплоть до зрелости. И ничто не отпадет прежде времени, плохо оно или хорошо. Пропорция лепестков дурных и благородных постоянна. Цивилизация лишь усложняет или извращает их проявления. Потому человечество, двигаясь сквозь время, становится гуманнее и добрее, но одновременно являет миру все больше и больше мерзости и жестокости. А это значит, что зрелища, потешающие низменные чувства далеких пращуров, не менее любы должны быть современникам.
Разговор с Салимом Якубовым только укрепил профессора в этой точке зрения. Якубов рассказывал о боях человека и собаки, как о явлении, виденном им лично. Жаль одного — напился тогда Каретников что-то уж быстро. Вроде, особой склонностью к зелью он не отличался, а тут потерял контроль. Но, ничего, что-нибудь надо придумать. Эх, как хорошо бы все это увидеть в натуре!
«А не отправиться ли мне за фактическим материалом в Узбекистан, к Аркашиному другу?» — подумал однажды ученый.
