Стая воронов полностью

Вскоре открытый ветрам песчаный берег кончается, и существо нетвердым шагом ступает на сырую землю. Сверкает молния, гром вторит ей таким грохотом, что любой человек онемел бы от страха. Но как только темное существо касается благословенной ирландской земли, все внезапно смолкает – лишь пронзительный крик несется по воздуху. Эхом отдается он от земли, от топей и низин Лейнстера и Мунстера – до вершин Коннахта; от берегов Лох-Нея через яростный Ольстер до священного холма Тара, что в Мите. От этого крика стынет в жилах кровь, замирает сердце, и даже самые доблестные воины в страхе прячут от него лица. Это завывание mná sidhe, предвестников смерти: они предупреждают гаэльцев о том, что вернулся на землю потомок Проклятого рода…

В отличие от других женщин, Кормлада этой ночью не цеплялась за одеяло и не просыпалась от ужасающего клича mná sidhe. Не вскакивала с кровати и не кричала от страха, выпучив глаза; не падала на колени и не молила, сцепив руки, о защите Христа и Святого Патрика. Нет, дублинская ведьма просто проснулась. Когда стих вой, она открыла темные дымчатые глаза и села, хмуря брови.

В ее комнате горел, выхватывая из темноты богатое убранство, светильник из византийского кристалла, и Кормлада скользнула по ним невидящим взглядом. В слабом мерцании, среди персидских ковров и гобеленов далекого Гента, за сундуками из ливанского кедра и эбонитовыми скамьями, таилась угроза. Кормлада потянула носом воздух. Из отверстий в крышке медной лампады поднимались завитки ароматного дыма – арабского ладана, который стоил вдвое дороже самого золота. За этим головокружительным благоуханием чувствовались только запахи сырого камня и слежавшейся пыли.

Дублинская ведьма поднялась с постели. Шелестя подолом шелкового платья, она подошла к окну и распахнула ставни. Порыв сырого ветра разметал ее волосы цвета воронова крыла; не обращая внимания на бьющие в лицо ледяные струи дождя, она всмотрелась вниз с высокой башни Кварана. Днем отсюда были видны багровевшие на юге холмы Лейнстера. Ночью она словно вглядывалась в сердце самой тьмы. Внизу мерцали огоньки кованых фонарей: через ворота Дублина стекались внутрь северные наемники ее сына. Но сам город, словно диковинный гриб, расползавшийся по южному берегу реки Лиффи, терялся во тьме.

Она подняла глаза к небесам. Небесную твердь прошивали пучки молний, на краткий миг освещая все вокруг, будто днем; глухой грохот грома сотрясал башенные камни. И эта яростная вспышка оставила в ее разуме отпечаток, призрачный образ, сотканный из бури и туч: отделенный от тела, повисший в воздухе глаз, объятый огнем. Когда Кормлада отвернулась от окна, залегшая на ее лбу морщина стала лишь отчетливее.

– Творится что-то дурное, – сказала она. – Что-то чудовищное.

Она свистнула на странный манер, и через мгновение в ответ донесся вороний крик. Из соседней комнаты прилетела огромная птица, древняя, угольно-черная. Кормлада не шелохнулась, когда ворон уселся ей на плечо, с небывалой осторожностью сжав кожу когтями. Она погладила его по зобу.

– Круах, любовь моя. Отыщи Нехтана, – шепнула она, словно на ухо любовнику. – Отыщи. Узнай, что ему известно.

Ворон Круах кивнул и расправил крылья; сорвавшись вниз, он вылетел в окно и исчез в бушующем шторме. Кормлада осталась смотреть на игру молний вдалеке.