В Архиве президента я прочел письмо Бухарина Сталину: «Я решил написать тебе о нескольких вопросах. О поэте Мандельштаме. Он был недавно арестован и выслан. Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т.д. Моя оценка Мандельштама: он первоклассный поэт, но абсолютно не современен, он безусловно не совсем нормален. Так как все апеллируют ко мне, а я не знаю, что и в чем он наблудил, то решил тебе написать и об этом... Постскриптум: Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама, и никто ничего не знает».
Вождь, ставший мишенью стихов Мандельштама, размашисто пишет на письме Бухарина: «Кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие». Именно так должен был написать бывший поэт об аресте другого поэта, пусть даже его оскорбившего. А далее случилось обычное «чудо»: приговор Мандельштаму был тотчас пересмотрен.
И новый ход: он сам звонит Пастернаку. Поэт растерян: разговаривать со Сталиным – совсем не то, что просить Бухарина.
– Дело Мандельштама пересматривается, все будет хорошо, – говорит Сталин. – Почему вы не обратились в писательскую организацию или ко мне? (Он друг поэтов, а не какой-то Бухарин. – Э. Р.) Если бы я был поэтом и мой друг попал в беду, я бы на стену лез, чтобы помочь.
– Писательские организации не занимаются этим с двадцать седьмого года, а если бы я не хлопотал, вы бы, вероятно, ничего не узнали, – отвечает Пастернак и далее говорит по поводу смысла слова «друг», желая уточнить свои отношения с Мандельштамом, которые, как он считает, не вполне подходят под дружеские.
– Но ведь он же мастер? Мастер? – спрашивает Сталин.
– Да дело не в этом, – уклоняется Пастернак, стараясь понять, куда ведет беседу этот ужасный человек.
– А в чем же?
– Хотелось бы с вами встретиться, поговорить.
– О чем?
– О жизни и смерти.
Хозяин бросил трубку.
Молотов: "О Пастернаке. Сталин позвонил мне и сказал: «Не сумел защитить своего друга».
Добавим: сказал с удовольствием.
И опять говорили: как благороден Хозяин! Никто не смел подумать: неужели он и вправду мог не знать об аресте знаменитого поэта – он, который контролировал все! Конечно, и арест, и первый приговор – все по его приказанию. Но история эта стала для него своеобразным тестом... Он понял: осмелели! Поверили в потепление!
Он еще не сумел до конца усмирить интеллигенцию. Но страх Пастернака – самого смелого из них – доказывал: сумеет!
Усмирить до конца – это значит научить их не замечать арестов друзей?
Нет, это значит научить их славить аресты друзей.
Он мог подвести итоги. Система, им созданная, сработала. Пирамида партийных хозяев во главе с Богохозяином провела индустриализацию и коллективизацию в кратчайшие сроки. Охранительные механизмы системы – административно-карательный и пропагандистско-идеологический – действовали эффективно. Первый уже в страшном 1932 году полностью контролировал ситуацию. Второй механизм еще формировался: великий идеологический фронт, куда должны влиться созданные им армии – творческие Союзы... Но и на этом фронте все неплохо.
Да и простые люди в стране уже многому научились за эти годы. К примеру, видя голодающих – не видеть их. Получая нищенскую зарплату, ютясь в квартирах-сотах, выстаивая очереди за продуктами – знать, что они живут в самом прекрасном в мире государстве. В стране всемогущего ГПУ – ощущать себя самыми свободными.
Но главная часть системы – партийная пирамида – Сталина уже явно не устраивала. Среди руководителей было много ворчащих феодалов, развращенных всевластием в дни революции, с тоской вспоминающих поверженных кумиров. И фронда, которая поднималась в 1932 году, доказывала, как все зыбко... XVII съезд окончательно доказал: чтобы усмирить страну до конца, необходимо преобразить партию.
Механизм преображения уже был создан. Успешные процессы над интеллигенцией – прекрасная генеральная репетиция, которую провели они сами, те, с кем он решил расстаться...
А пока, весь 1934 год, шла передышка перед решительным наступлением. Потепление продолжалось. Пусть порадуются, обнаглеют враги...
В 1933 году Гитлер стал рейхсканцлером Германии.
С первых дней существования большевистской России из-за ее международной изоляции все мысли лидеров были устремлены на внутреннюю политику. Но Германия была особой страной для большевиков.
