Великие идеи, их воплощение (в этом Сталин был уверен) требуют самоотверженности, самопожертвования, полной самоотдачи. Без жертв социализм построить нельзя. А поскольку их было так много, Сталин к ним привык. По его указанию никаких обобщающих данных, статистических выкладок о жертвах репрессий в печати не сообщалось. Люди питались слухами и страхами. В общественное сознание, нацеленное на достижение экономических, социальных, культурных вершин, прокрадывался страх. Особенно у тех, кто видел признаки недоверия к себе, угрозу доноса, а стало быть, и расправы. Ведь человека, на которого заводилось "дело", в сущности, уже не было. По сути, страх в этом случае выступал антиподом свободы, ее отрицанием. Люди боялись не потому, что чувствовали за собой какую-то вину, они боялись оказаться жертвой навета, произвола. Те, чьи опасения оправдывались, не могли бы согласиться с Ницше: "Если тебе не удалась жизнь, то, может быть, удастся смерть?" Ведь смысл репрессий был непонятен. Тем и питался страх... Кто-то не пришел на работу. Ночью забрали соседа. Кому-то осторожно говорили: передайте семье, что муж сегодня с завода не придет. То вдруг в школьной библиотеке стали вырывать страницу из учебника... Как будто кто-то невидимый "пропалывал" человеческое поле.
Сталин знал точные данные о масштабах репрессии, и они его не пугали. Но где-то во второй половине 1938 года к нему начали поступать тревожные донесения: поднятые по тревоге две дивизии Киевского военного округа не вышли в назначенное время в заданный район; проектирование химического комбината осуществлено неудовлетворительно; конструкторское бюро по разработке транспортных самолетов запаздывает с выполнением задания... Становилось ясно, что дело не только во "вредителях". Возник огромный дефицит кадров. Страна, народное хозяйство, армия были отброшены не на месяцы, а скорее - на годы назад.
Сталин, как и всегда в таких случаях, нашел "виновного". В данном случае Ежова. А.С. Яковлев, известный советский конструктор, встречавшийся со Сталиным, вспоминал слова "вождя": "Ежов - мерзавец, в 1938 году погубил много невинных людей. Мы его за это расстреляли". Арестованным кандидатам в члены Политбюро П.П. Постышеву, Я.Э. Рудзутаку, В.Я. Чубарю, Р.И. Эйхе помимо других преступлении вменялось в вину... "истребление большевистских кадров". Сталин пытался и на этот раз переложить ответственность за террор на других.
"Вождю" доложили письма Постышева, Косиора, Рудзутака, Чубаря, Эйхе, в которых они полностью отрицали свою вину. Прежде чем рекомендовать их для избрания в состав Политбюро, Поскребышев, Мехлис, Ягода, Ежов изучили их родословную до "пятого колена". Это были проверенные люди. Об этом же они писали Сталину в своих предсмертных письмах, говорили на заседаниях неправого суда. Вот что, например, написал Эйхе в своем письме Сталину.
"...Я перехожу теперь к самой унизительной поре моей жизни - к моей действительно серьезной вине перед партией и перед вами. Эта вина - мое признание в контрреволюционной деятельности. Но положение было таково: я не смог вынести тех пыток, которым меня подвергали Ушаков и Николаев, особенно первый из них - он знал о том, что мои поломанные ребра еще не зажили и, используя это знание, причинял при допросах страшную боль - меня вынудили обмануть себя и других (своим признанием)...
Я прошу вас, я умоляю вас вновь рассмотреть мое дело не для того, чтобы пощадить меня, но для того, чтобы разоблачить всю ту гнусную провокацию, которая как змея обволокла теперь стольких людей из-за моей слабости и преступной клеветы. Я никогда не предавал ни вас, ни партию. Я знаю, что гибну из-за гнусной, низкой провокации врагов партии и народа, которую они сфабриковали против меня".
В строках письма слышался не только голос неизбывной, смертельной тоски, но и протест, и слабая надежда... Читая письмо Эйхе, Сталин не мог не знать, что "змею провокации" выпустил он, первый человек в партии и государстве. "Вождь" даже не стал советоваться с другими членами Политбюро: приговор Эйхе он вынес, когда дал санкцию на его арест. Своих решений главный Инквизитор никогда не менял.
Сталину показали и заявление Рудзутака на суде, который, подчеркну этот момент, длился всего двадцать минут.
"Единственная просьба, с которой я обращаюсь к суду, это сообщить в ЦК ВКП(б), что в НКВД есть еще не ликвидированный центр, ловко фабрикующий дела и заставляющий невинных людей сознаваться в преступлениях, которых они не совершали; у обвиняемых нет возможности доказать, что они не участвовали в преступлениях, о которых говорится в таких признаниях, вымученных от различных лиц. Методы следствия таковы, что они вынуждают людей лгать и клеветать на невинных..."
