«Устойчивость – во всех отношениях… Энергичный работник… В проведении принятых решений более чем настойчив. Уравновешен и обладает большим политическим тактом… Великолепный журналист… Первоклассный и великолепный оратор…» За годы работы в Закавказье Киров оставил о себе исключительно добрую память. После XIV съезда, когда «новая оппозиция» пыталась сделать Ленинградскую парторганизацию своей опорой, ЦК партии направил Кирова в Ленинград, где он был избран секретарем горкома и обкома. Биограф Кирова Ю. Помпеев свидетельствует, что, когда тот прибыл в Ленинград, один из самых близких его друзей, Серго Орджоникидзе, прислал в обком любопытную записку, характеризующую нового первого секретаря Ленинградской парторганизации.
«Дорогие друзья!
Ваша буза нам обошлась очень дорого: отняли у нас тов. Кирова. Для нас это очень большая потеря, но зато вас подкрепили как следует. У меня нет ни малейшего сомнения, что вы там справитесь и каких-нибудь месяца через два все будет сделано. Киров – мужик бесподобно хороший, только, кроме вас, он никого не знает. Уверен, что вы его окружите дружеским доверием. От души желаю вам полного успеха».
А чуть ниже Серго добавил постскриптум:
«Ребята, вы нашего Кирыча устройте, как следует, а то он будет шататься без квартиры и без еды…»
Сталин знал Кирова давно, с октябрьских дней 17-го. Трудно сказать, почему сухую, черствую, а порой и просто ледяную натуру Сталина потянуло к этому вечно улыбающемуся, энергичному крепышу. Они не раз вместе отдыхали, дружили семьями, хотя и находились обычно далеко друг от друга. В одной из сталинских записок к Орджоникидзе, написанной в Сочи, упоминается о Кирове, его лечении (удивительно: Сталина никогда не интересовало чужое здоровье).
«Дорогой Серго!
…А Киров что делает там? Лечится от язвы желудка нарзаном? Ведь этак можно доконать себя. Какой знахарь «пользует» его?..
Привет Зине.
Привет от Нади всем вам.
Сочи 30 июня 1925 г.».
Пожалуй, ни к одному партийному работнику Сталин не проявлял такого внимания и даже любви. Ему нравился этот открытый и простой человек. Где появлялся Киров, вокруг него сразу же собирались люди. Было раньше такое, теперь полузабытое, выражение «душа общества». Так вот, Киров был в самом хорошем смысле душой любого общества: партийного, рабочего, студенческого, красноармейского. Киров на фоне непроницаемого Молотова, угодливого в самом выражении лица Кагановича, вечно готового к исполнению Ворошилова был носителем подлинной теплоты человеческих отношений – моральной ценности непреходящего значения.
Почти каждый диктатор имеет свои слабости. У Сталина это выражалось в интуитивном доверии очень небольшому кругу людей: Поскребышеву, Мехлису, Молотову, Кирову, может быть, еще двум-трем лицам. Чувства симпатии, привязанности объяснить трудно. Нередко их трудно обосновать аналитически, поскольку они целиком из области психологии. Сталин любил улыбку Кирова, его открытое русское лицо, бесхитростность, одержимость в работе. Играя как-то в воскресенье с приехавшим на дачу ленинградским лидером в городки (Сталин взял себе в пару кухонного рабочего Хорьковского, а Киров – Власика), он спросил гостя:
– Что ты больше всего любишь, Сергей?
Киров удивленно посмотрел на Сталина и со смехом ответил:
– Большевику положено работу любить больше жены!
– А все же?
– Наверное, идею… – ответил Киров, выстраивая новую фигуру.
Сталин неопределенно махнул рукой, но выпытывать больше не стал: ему было непонятно, как можно «любить идею»? Может быть, для красного словца? Но Сталин знал, что Киров фальшивить не умел. Знал и то, что Киров, как, пожалуй, никто другой, мог влиять даже на него.
Вспомнилось дело Рютина. Сталин знал этого бывшего прапорщика старой армии еще с начала 20-х годов. В 1918 году он был командующим войсками Иркутского военного округа, в 1920-м – секретарем Иркутского губкома, во второй половине 20-х годов – секретарем Краснопресненского райкома партии Москвы, членом редколлегии «Красной звезды», кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Потом Рютин «восстал». Сталину докладывали, что он стал одним из авторов ходившего нелегально по рукам пространного документа «Ко всем членам ВКП(б)». Главный удар обращение наносило по нему, именовавшемуся в документе не иначе как «диктатор» с антиленинским «намордником» в руках. Сталин помнил, что на заседании Политбюро он настаивал не просто на исключении М.Н. Рютина из партии, но и рекомендовал вынести ему смертный приговор. Это был, видимо, первый случай, когда Сталин пытался до судебного разбирательства предрешить судьбу человека. Члены Политбюро молчали. С одной стороны, по делу выходит, что Рютин пытался создать «контрреволюционную организацию», а с другой, смертный приговор?! Партверхушка была в замешательстве. И тут раздался голос Кирова:
– Нельзя этого делать. Рютин не пропащий человек, а заблуждающийся… черт его разберет, кто только не приложил руку к этому письму… не поймут нас люди…
