«Ленинград. Дыбенко. Магеру. На номер 16758. Разрешаю арестовать и судить.
«Тбилиси. Куйбышеву. Апсе. На номер 344. Судить и расстрелять.
Как пишет Гай Светоний в своей книге «О грамматиках и риторах», Гай Альбуций из Новарии прославился тем, что самозабвенно защищал несправедливо обвиненных в убийстве. Один раз, защищая обвиняемого, он в присутствии Пизона «разгорячился до того, что стал оплакивать участь Италии…». Ворошилову до Альбуция было далеко: он не только не защищал невиновных, но и фактически был активным участником массовых репрессий.
В апреле – мае 1937 года он направил Сталину одну за другой ряд записок такого содержания:
«Политбюро ЦК ВКП(б)
тов. Сталину.
Прошу исключить из состава Военного Совета при Народном Комиссаре обороны СССР:
Тухачевского М.Н.
Эйдемана Р.П.
Лонгва Р.В.
Ефимова Н.А.
Аппога Э.Ф.
как исключенных из рядов РККА.
25 мая 1937 г.
Расписавшись, Ворошилов слово «исключенных» зачеркнул и заменил словом «уволенных». Хотя он-то хорошо знал, куда всех их собираются «уволить». В последующие дни он направил Сталину такие же записки, но с другими именами; Горбачева, Казанского, Корка, Кутякова, Фельдмана, Лапина, Якира, Уборевича, Германовича, Сангурского, Ошлея, других… Наркома, видимо, не волновало, что практически весь Военный Совет при Народном Комиссаре обороны СССР оказался «шпионским», «фашистским», «троцкистско-бухаринским»… Главное – не перечить, соглашаться, «поддерживать линию товарища Сталина». Таким был еще один из «тройки» ближайшего окружения Сталина. Правда, его, в отличие от других, тень «вождя» укрывала не полностью. Его жизнь больше, чем других, была на виду у народа. Однако на самостоятельности суждений и поступков это никак не сказалось.
Соратники оказались под стать «вождю». Конечно, они, и особенно Берия, несут ответственность за все извращения и преступления, которые совершил Сталин. Но эту ответственность должны разделить и те, кто просто поддакивал, соглашался, голосовал, восхищался «мудрыми решениями» Сталина. Степень вины их различна. История рассудит, кто больше, а кто меньше виновен. А.А. Андреев, А.А. Жданов, М.И. Калинин, А.И. Микоян, Г.А. Маленков, Н.С. Хрущев, некоторые другие деятели из высшего партийного и государственного руководства фактически не пытались ограничить единовластие диктатора.
Я коснулся не всего, а лишь ближайшего окружения Сталина. О некоторых других лицах, исполнявших волю «вождя», читатель узнает из других глав. А теперь – еще об одном человеке, призрак которого часто посещал Сталина.
Конечно, этим призраком был Троцкий. Сталин его ненавидел больше, чем тогда, когда он был рядом. Проклинал ту минуту, когда согласился с предложением о его высылке из страны. Он не хотел даже себе признаваться в том, что боялся Троцкого тогда. Но Сталин опасался этого призрака и теперь. И от чувства, что он никак не может решить «проблему» Лейбы Давидовича, как он раньше мысленно обращался к Троцкому, злоба закипала в нем еще больше. Однажды Сталин не удержался и почти публично сказал об этом.
В беседе с Эмилем Людвигом, о которой я уже упоминал ранее, Сталин, говоря об авторитетах, вдруг заявил:
– Троцкий тоже пользовался большим авторитетом… И что же? Как только он отошел от рабочих, его забыли.
– Совсем забыли? – переспросил Людвиг.
– Вспоминают иногда – со злобой.
– Все со злобой?
– Что касается наших рабочих, то они вспоминают о Троцком со злобой, с раздражением, с ненавистью.
Сталин был неискренен: возможно, и многие рабочие вспоминали Троцкого недобрым словом, но прежде всего вспоминал его он сам. Вспоминал «со злобой, с раздражением, с ненавистью». Так он вспоминал «одного из выдающихся вождей» в силу ряда обстоятельств. Когда Сталин слушал Молотова, Кагановича, Хрущева, Жданова, ему нередко приходила мысль: насколько умнее, выше этих функционеров был Троцкий! На целый порядок! Он мысленно перебирал других своих соратников и в растерянности убеждался – ни по уровню мышления, ни по организаторской хватке, ни по ораторскому таланту, ни по мастерству публициста они не могли сравниться с Tpоцким. Но он был умнее и талантливее и его, Сталина. И хотя Сталин отгонял от себя эту мысль, в душе порой не мог не согласиться с этим. «Как я мог выпустить такого врага», – едва не стонал Сталин. Однажды он признался в ближайшем кругу, что это была одна из самых крупных ошибок в его жизни.
