Сталин полностью

– Сейчас мы разоблачаем и уничтожаем врагов: бухаринцев, рыковцев, троцкистов, колчаковцев, диверсантов, всю эту сволочь, – говорил Соболев, – которую мы громим в крае. Они совершенно открыто делают выступления (так в тексте. – Прим. Д.В.) против нас… Я имею в виду одну из наиболее излюбленных форм диверсий в крае – это поджоги.

Пескарев из Курской области рисовал такую картину:

– В связи с тем что в руководстве областной прокуратуры и областного суда у нас долго орудовали мерзавцы, вредители, враги народа, то оказалось, что они центр тяжести карательной политики перенесли на ни в чем не повинных людей: за три года в области было осуждено 18 тысяч колхозного и сельского актива (часто за то, что лошадь захромала или опоздали на работу)…

«Разоблачали и уничтожали» везде. К маю 1935 года, когда состоялось выступление Сталина в Кремле, результаты этих «разоблачений и уничтожений» были еще неизвестны. Но кто мог подумать тогда, слушая речь «вождя» в Кремле, что он решится на эту кровавую оргию?

В абсолютной тишине кремлевского зала звучал негромкий голос Сталина. Скупые жесты дополняли его неторопливую речь. Держа перед собой текст, Сталин редко в него заглядывал. Сотни глаз молодых командиров, политработников, с новыми скрипящими портупеями, «кубарями» и «шпалами» в петлицах, напряженно всматривались в невысокую плотную фигуру «вождя».

– Вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке, – размеренно продолжал секретарь ЦК. – Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили: «Остался там». На мой вопрос: «Как же так, остался?» – они с тем же равнодушием ответили: «Чего же там спрашивать, утонул, стало быть». И тут же один из них стал торопиться куда-то, заявив, что «надо бы кобылу напоить». На мой упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: «Что ж нам жалеть их, людей-то; людей мы завсегда сделать можем. А вот кобылу… попробуй-ка сделать кобылу…» (Общее оживление в зале.) Полусогнутый указательный палец «вождя» застыл в воздухе, фиксируя парадоксальность ответа сибиряка.

– Так вот, равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей, – продолжал Сталин, иногда по-прежнему взмахивая здоровой рукой, словно отрубая слова, – является пережитком того страшного отношения людей к людям, о котором я только что рассказал…

– Так вот, товарищи, если мы хотим изжить с успехом голод (выделено мной. – Прим. Д.В.) в области людей и добиться того, чтобы наша страна имела достаточное количество кадров, способных двигать вперед технику и пустить ее в действие, – мы должны прежде всего научиться ценить людей, ценить кадры, ценить каждого работника (выделено мной. – Прим. Д.В.), способного принести пользу нашему общему делу. Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры. Надо понять, что при наших нынешних условиях «кадры решают все».

Я привел эту пространную выдержку из речи Сталина по нескольким причинам. С одной стороны, мы видим, что «вождь» уже тогда признавал дефицит («голод») кадров. С другой – зная роль и место Сталина в грядущих массовых репрессиях, еще и еще раз поражаешься его беспредельному цинизму, двуличию и жестокости. Готовя расправу над тысячами преданных партии и народу коммунистов, тут же публично рассуждает о людях, кадрах, как «самом ценном капитале»… Даже если допустить, что на каком-то этапе карательная машина вышла из-под контроля Сталина и беззаконие совершалось уже в силу страшной инерции, нельзя не испытать потрясения, сопоставляя ранние фарисейские сентенции «вождя» и его будущий личный «вклад» в дело уничтожения кадров.