Почему Сталин вдруг вспомнил о церкви? Думаю, по двум причинам. Первое – Верховный Главнокомандующий оценил патриотическую роль церкви в войне и хотел поощрить эту деятельность. Второе обстоятельство связано с международными делами. Сталин готовился к первой встрече в верхах в конце года в Тегеране. Он ставил перед собой цель не только добиваться ускорения открытия второго фронта, но и увеличения объема военной помощи. Немалую роль в этом мог сыграть Комитет помощи Советскому Союзу в Англии, возглавляемый одним из руководителей англиканской церкви X. Джонсоном. Сталин, получивший несколько посланий от настоятеля Кентерберийского собора, решил сделать публичный жест, который бы свидетельствовал о его более лояльном отношении к церкви вообще. Сталин понимал, что на Западе этот сигнал обязательно будет замечен и вызовет благожелательную реакцию. Не тщеславие бывшего недоучившегося семинариста двигало советским лидером, а сугубо прагматические расчеты в отношениях с союзниками.
Отношения с союзниками достигли своего апогея на встречах «большой тройки». Известно, что Тегеранская (28 ноября – 1 декабря 1943 г.), Крымская (4–11 февраля 1945 г.), Берлинская (17 июля – 2 августа 1945 г.) конференции были пиками военно-политического сотрудничества государств, столь разных во всех отношениях. Может быть, эти конференции, как и само сотрудничество в целом, уже тогда показали приоритет общечеловеческих ценностей над классовыми и идеологическими. Решения конференций и их роль хорошо известны. Я намерен затронуть лишь некоторые вопросы, касающиеся отношения Сталина к проблемам, которые обсуждались на них.
Сталин был «домоседом». Он был готов встретиться с лидерами союзных государств, но не желал далеко и надолго отлучаться. Черчилль и Рузвельт предлагали местом встречи Каир, Асмэру, Багдад, Басру, другие пункты южнее СССР. Черчилль даже рассчитывал, что Сталин согласится на встречу в пустыне, где можно было бы, по словам английского премьера, организовать три палаточных лагеря и совещаться в безопасности и уединении. Сталин настоял на Тегеране, ибо, по его словам, оттуда он мог продолжать осуществлять «повседневное руководство Ставкой». Черчилль и Рузвельт после долгой переписки были вынуждены согласиться. Сталин, разумеется, не сказал, что он побаивался полетов на самолете. В жизни Сталина это был первый полет. Он сам не любил рисковать, не хотел вносить в свою жизнь какой-нибудь элемент случайности. «Вождь» шел к зениту своей славы, и даже сама вероятность (пусть очень незначительная) какого-либо нежелательного события тревожила Сталина. За два дня до вылета он направил Рузвельту и Черчиллю телеграммы аналогичного содержания:
«Ваше послание из Каира получил. Буду готов к Вашим услугам в Тегеране 28 ноября вечером».
Фраза «буду готов к Вашим услугам…» в устах Сталина звучит более чем необычно. Но советский лидер хотел выглядеть джентльменом.
Сталин сделал все для того, чтобы вопрос о втором фронте на Тегеранской конференции был в центре внимания. Правда, встречаясь вечером 28 ноября с Рузвельтом, они говорили о погоде в Советском Союзе, событиях в Ливане, о Чан Кайши, де Голле, Индии, но не о втором фронте. Разговор зашел даже о будущей политической системе в Индии, и Рузвельт неожиданно сказал, что «было бы лучше создать в Индии нечто вроде советской системы, начиная снизу, а не сверху. Может быть, это была бы система советов». Сталин истолковал это по-своему и ответил, что «начать снизу – это значит идти по пути революции».
Сталин, оказавшись впервые на международной конференции за пределами своего государства, внимательно присматривался к своим партнерам. Все для него было внове. Черчилль его интересовал сейчас меньше; он с ним встречался и убедился в незаурядном уме и хитрости этого политика. Рузвельт, с его проницательными глазами, печатью усталости и болезни на лице, чем-то ему сразу понравился. Может быть, своей откровенностью. Так, в заключительной беседе со Сталиным 1 декабря он внешне простодушно заявил, что не хотел бы сейчас публично обсуждать польские проблемы с границами, т. к. на будущий год он, возможно, вновь выдвинет свою кандидатуру на пост президента. А в Америке «имеется шесть-семь миллионов граждан польского происхождения», и он, будучи «практичным человеком, не хотел бы потерять их голоса». Сталину понравилась его прямота, хотя сам маршал далеко не всегда следовал правилу: говорить то, что думает.
Рузвельт был самым молодым среди «большой тройки» и, высказываясь первым при открытии конференции, назвал ее участников «членами новой семьи». Черчилль добавил, что лидеры, собравшиеся здесь, – это «величайшая концентрация мировых сил, которая когда-либо была в истории человечества». Рузвельт и Черчилль посмотрели на Сталина: что скажет он в эти первые минуты конференции?
