Существует огромное количество свидетельств того, что идея народной справедливости по отношению к подлинным врагам пользовалась широкой поддержкой и вызывала доверие. В обоих государствах власти ограничивали информацию и манипулировали ею, но во многих случаях эта вера была связана с комплексом традиционных, распространенных в народе социальных предубеждений, которые власти умело канализировали в сторону объектов дискриминации. В Германии кастрация педофилов, гомосексуалистов и асоциальных элементов отвечала традиционным моральным ценностям. А преследования коммунистов вызывали широкое одобрение даже в кругах, далеких от партии. Гонения и изоляция евреев опирались на устоявшиеся представления о них как об амбициозных, коррумпированных и патологичных людях и не вызывали особого возмущения, даже когда евреев начали изгонять из Германии, отправляя на восток. Местный партийный лидер в городе Айзенахе, получив в 1940 году жалобу на одного жильца-еврея, с энтузиазмом воспринял решение, принятое в сентябре 1942 года, отправить всю еврейскую общину на восток: «Очень скоро большая партия евреев будет выдворена из Айзенаха. Тогда освободится много квартир и домов»114.
Та же ситуация наблюдалась и в Советском Союзе, где идея о необходимости и оправданности репрессий была поддержана широкими кругами населения, иногда даже со стороны тех, кто чувствовал, что они сами или члены их семей стали жертвами какого-либо акта несправедливости. Те, кого арестовывали или допрашивали, считались преступниками или предателями, а их деятельность – опасной, даже сверхъестественной. Падеж скота рассматривался не как несчастный случай, произошедший по естественным причинам, а как результат контрреволюционного колдовства, за которое должен был отвечать конкретный человек. Страх перед шпионами и диверсантами был связан не с распространенными моральными сомнениями, а с традиционными суевериями, от которых Сталин сам не был защищен. Традиции народных мифов и басен с их четким разделением добра и зла люди использовали для оправдания более современных и самых омерзительных проявлений репрессивной политики, с которой они столкнулись115. Издевательства над «врагами народа» также отвечали более современному языку классовой борьбы, рожденному революцией, который натравливал бедных крестьян на кулаков, честных рабочих против замаскированных буржуазных элементов, солдат регулярной армии против скрытой Белой гвардии. И всеми этими классовыми предрассудками активно манипулировали, выискивая врагов у себя дома и за рубежом. Эта смесь хилиастических мифов и классовой розни создала ту культурную почву, которая питала перманентную бдительность перед лицом заговоров на протяжении всех лет диктатуры116.
Сложная взаимосвязь между государственными репрессиями и обществом и служит в определенной мере объяснением того ужасающего нарастания насилия в двух системах, сначала в Советском Союзе в 1937–1938 годах, а затем в Германии в период между 1941 и 1945 годами. В обоих случаях главы режимов таким образом реагировали на то, что ими воспринималось как усиление скрытой угрозы: Сталин рассматривал эти репрессии в качестве завершающей стадии классовой борьбы против внутренних террористов и заговорщиков и иностранных сил, Гитлер же с помощью репрессий воевал против евреев, в которых он видел космополитических врагов, угрожавших Германии ударом в спину на домашнем фронте и способных начать беспощадную войну извне. Существование в том и другом случае огромного своекорыстного аппарата безопасности, тесно связанного с партией и диктатором, давало эффективный инструмент для подрыва скрытого врага, решения задачи, над которой диктатуры уже работали до того, как прозвучал приказ о начале эскалации репрессивной политики. И Ежов, и Гиммлер были ключевыми фигурами в реализации и организации ускоренной программы уничтожения. В обоих случаях эта борьба против врагов встретила как активное, так и пассивное одобрение со стороны населения, вызванное доминировавшим при диктатурах всеобщим чувством справедливости и стремлением расправиться с своими жертвами, а также связанное с тем фактом, что большинство народа идентифицировало себя с правящим режимом.
