Распорядившись арестовать сына Ахматовой, он вполне мог при этом пробурчать что-нибудь подобное. Кинул же он когда-то про Мандельштама: «Изолировать, но сохранить». Вот и тут тоже вполне мог дать распоряжение «поберечь», то есть «сохранить» Ахматову.
Это, конечно, всего лишь предположение. Но дальнейшее развитие событий такое предположение как будто подтверждает.
Третье — последнее — свое письмо вождю Ахматова написала в апреле 1950 года (№ 11 в разделе «Документы»).
Надо ли объяснять, что это было совсем не то письмо, которого от нее ждали.
Это не был ответ «на мнение народа, на мнение партии», которого требовал от нее Вишневский. Это была мольба — даже не о справедливости: о снисхождении.
Вправе ли я просить Вас о снисхождении к моему несчастью…
Я уже стара и больна и я не могу пережить разлуку с единственным сыном.
Умоляю Вас о возвращении моего сына.
Правда, заканчивалось письмо уверением, что лучшей ее мечтой всегда было видеть сына «работающим во славу советской науки». А заключающая его фраза гласила:
Служение Родине для него, как и для меня, священный долг.
Может показаться (а многим наверняка и покажется), что это была вынужденная казенная виньетка, без которой обращение к вождю было просто невозможно. Вот и пришлось ей «взять в рот» эти отвратительные, ненавистные ей казенные слова: «Во славу советской науки», «Служение Родине», «Священный долг».
Отчасти это, конечно, так и было.
Это было единственное изъявление преданности, какое она могла из себя выдавить, на какое была способна. Но в этом не было и тени приспособленчества. Если она тут к чему-то и приспосабливалась, так разве только к слогу вождя, к привычному для него и единственному доступному ему способу выражения мысли.
А мысль была — ее собственная. Выношенная. Давно уже — для себя — ясно и внятно обозначенная.
Со всей определенностью она высказала ее в 1926 году в разговоре с П.Н. Лукницким.
Записи этих их разговоров, составившие два плотных тома, как правило, — отрывочны, конспективны, часто прерывисты и даже сбивчивы:
О браке с Пуниным.
О Тапе (не может спать, стучит у двери)… Об отъезде на лето… L
О дальнейших перспективах (квартира, Царское Село и т.д.).
Больше всего любит в Пушкине мелкие произведения — «Пир во время чумы», «Каменный гость» и т.д.
Чувство слова у Мандельштама.
Об Анне Николаевне Энгельгардт — куклы, шатер.
Пушкинисты читали Шенье только в переводах Брюсова и Пушкина. Читал по-французски один Томашевский…
Гуковского после доклада не видела.
Но та запись, которую я сейчас вспомнил, — совсем в другом роде. Она так развернута и так четко сформулирована, словно это была не устная импровизация, а давно написанный текст, который Анна Андреевна позволила ему переписать:
