Совершенно очевидно, что в социализме Маркса молодой Джугашвили усматривал прежде всего Евангелие классовой борьбы. Вряд ли стоит сомневаться в том, что здесь нашли свое выражение потребности воинственно настроенной бунтарской личности. Итак, имелось в наличии социалистическое учение, которое делило весь мир на «мы» (униженные и угнетенные) и «они» (могущественные угнетатели, пока что господствовавшие во всех общественных институтах). Это учение побуждало первых непрестанно всеми доступными средствами беспощадно бороться со вторыми и усматривало в социалистической революции достигшую высшей точки серию схваток в затяжной социальной войне. Подобная идеология не только узаконивала ненависть молодого человека к различным формам официальной власти, она также отождествляла его личных врагов с врагами истории, придавала более возвышенное значение желанию жить борьбой с силами зла и одновременно освящала его стремление к триумфу отмщения. Это стремление отразилось в пламенной прокламации, составленной Джугашвили в январе 1905 г. под заголовком «Рабочие Кавказа, пора отомстить!». В ней была дана яркая картина «недовольной России», восставшей против царского самодержавия, о «старческой дряблости» которого свидетельствовали такие факты, как потери в войсках, гибель флота и позорная сдача японцам маньчжурской военно-морской базы Порт-Артур. Перед лицом растущих народных волнений, писал автор, самодержавие, сбросив, подобно змее, старую кожу, надело овечью шкуру (типичное для Джугашвили сочетание метафор) и провозгласило внутри страны политику примирения. И далее: «Слышите, товарищи? Оно просит нас предать забвению свист нагаек и жужжание пуль, сотни убитых героев товарищей, их славные тени витающие вокруг нас и шепчущие нам: “Отомстите!”». Но к голосам теней следовало прислушиваться. Поэтому он писал далее о том, что пора отомстить за товарищей, зверски убитых царскими башибузуками, и потребовать от правительства отчета за погибших в сражениях на полях Дальнего Востока, пора осушить слезы их жен и детей и свести счеты за долгие годы страданий и унижений людей, пора разрушить царское правительство!8
Прежде чем русские марксисты раскололись на противоположные фракции «большевиков» и «меньшевиков», они осознали наличие в их среде разъединяющих тенденций, связанных с большей или меньшей воинственностью, с «твердой» или «мягкой» линией. Как мы уже видели, в «Месаме-даси» наблюдалось похожее расхождение между подпольщиками и теми, кто вместе с Жор-дания предпочитал легальную политическую деятельность. К подпольщикам принадлежали Ладо Кецховели и его семинаристский протеже. Еще до того, как Джугашвили взял революционный псевдоним «Сталин», символизировавший стальную твердость9, он уже принадлежал к «твердым». В дискуссиях с Де-вдариани и другими молодыми марксистами семинарии он в противовес более умеренным левым взглядам проповедовал революционный экстремизм10. А как только Джугашвили узнал о фракционном расколе в русской социал-демократии и понял его политическое значение, он сразу же поддержал большевиков. Принявшего марксизм отчасти потому, что его боевой натуре сильно импонировала теория классовой борьбы, Джугашвили не потребовалось уговаривать следовать воинственным революционным курсом, который определил Ленин, по-своему интерпретируя учение Маркса. Стать одним из главных сторонников большевизма в Грузии его побудил прежде всего тот факт, что в большевизме — этой доктрине «твердых» — он почувствовал себя в родной духовной стихии.
По его собственным словам, Джугашвили начал знакомиться с деятельностью Ленина «с конца 90-х годов и особенно после 1901 г., после издания “Искры” Выступая 28 января 1924 г., через несколько дней после смерти Ленина, на вечере воспоминаний кремлевских курсантов, он сказал, что впервые установил связь с Лениным «в порядке переписки» из сибирской ссылки в 1903 г., после того как пришел к убеждению, что «он один понимает внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии». Об этом Джугашвили написал проживавшему за границей другу, и Ленин, которому этот друг показал письмо, прислал ответ, содержавший «бесстрашную» критику партийной практики и замечательно ясный, хотя и краткий, план работы партии на ближайший период, изложенный сжатыми и смелыми фразами, каждая из которых «не говорит, а стреляет». В этой связи Сталин заметил,- «Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению»11.
