«Нам казалось, что дело обстоит не так просто, ибо мы знали, что Демократическое совещание состоит в половине или по крайней мере в третьей части из делегатов фронта, что арестом и разгоном мы можем только испортить дело и ухудшить отношения с фронтом. Нам казалось, что все овражки, ямы и ухабы на нашем пути нам, практикам, виднее. Но Ильич велик, он не боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: „Встань и иди прямо к цели“. Мы же, практики, считали, что невыгодно тогда было так действовать, что надо было обойти эти преграды, чтобы взять быка за рога. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания. Ильич был уже тогда в Петрограде. Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: „Да, вы, пожалуй, были правы“… Товарищ Ленин не боялся признать свои ошибки».
За ритуальными восхвалениями Ленина видно, что Сталин и другие члены ЦК не разделяли революционного энтузиазма Ильича.
С другой стороны, Временное правительство прекрасно понимало, что восстание готовится. Не решалось применить против большевиков силу. На закрытом заседании Временного правительства 7 (30) октября министр Н. М. Кишкин заявил, что «у правительства достаточно сил, чтобы подавить в начале беспорядки, а для наступления… силы недостаточны».
Военный министр генерал А. И. Верховский высказался в том же духе: «План есть, надо ждать выступления другой стороны. Большевизм в Совете рабочих депутатов, и его разогнать нет силы».
Чтобы была понятна серьезность ситуации, можно привести один факт. Сегодня многие интернетные стратеги говорят: надо было Керенскому штурмовать Смольный. Но дело в том, что в этом здании располагался ЦИК, большевики там пристроились, говоря современным языком, на правах субаренды. То есть какие-то действия против Смольного означали «наезд» на Советы. А за Советами стояло большинство рабочих и солдат. Керенский понимал – в этом случае его сметут и не заметят.
В шахматах такое положение называется «взаимный цугцванг». То есть любой ход любой стороны ведет к ухудшению ситуации. Кто начинал, тот проигрывал. Потому что другая сторона тут же завопила бы: «Они первыми на нас напали, на таких белых и пушистых!»
Ленин этого то ли не понимал, то ли, что скорее, не хотел понимать. Он желал, чтобы власть была взята непременно до намеченного на 25 октября съезда Советов. Политическое бюро приняло решение – Ленину было запрещено появляться в Смольном под предлогом обеспечения его безопасности.
Однако позиция Ленина стала укрепляться. Дело в том, что страны Антанты, напуганные перспективой победы большевиков и выхода России из войны, стали принимать меры. В Петроград прибыл английский разведчик, а впоследствии известный писатель Сомерсет Моэм. Он стал готовить вторую серию корниловщины, в которой должен был принять участие и чехословацкий корпус. По его словам, дело пошло, но Моэм не успел.
«Время поджимало. Росли слухи о растущей активности большевиков. Керенский носился взад и вперед как перепуганная курица». Большевики явно что-то об этом прознали.
Для придания восстанию большей легитимности большевики стали производить разные политические телодвижения. По предложению Троцкого был образован Военно-революционный комитет. В его состав вошли большевики, левые эсеры и несколько анархистов, а также представители Петроградского Совета, Совета крестьянских депутатов, Центробалта, Областного исполкома армии, флота и рабочих в Финляндии, фабрично-заводских комитетов и профсоюзов.
Это был хороший ход. Получалось, что восстание организует не одна партия, а множество разных сил. Разумеется, в ВРК было создано бюро, которое и руководило. От большевиков в него вошли Подвойский, Антонов-Овсеенко, Садовский. Хотя председателем был левый эсер Павел Лазимир. Как видим, Троцкий в руководители восстания не попал.
