Примечательным для доклада стало и еще одно. Маленков, мимоходом упомянув состоявшийся в Будапеште процесс над Ласло Райком, обвиненным в «троцкизме» и «связях с американской разведкой», приоткрыл завесу над тем, что должно было произойти в самом скором времени на третьем, и последнем, совещании Информбюро: окончательное размежевание не только в Германии — с США, Великобританией и Францией, но и внутри Восточного блока — полное и бесповоротное отторжение от него Югославии.
Решение Сталина отлучить Югославию от мирового коммунистического движения стало наглядно конкретизироваться еще в январе 1949 г., когда ее представителей не пригласили в Москву для создания СЭВ. С тех пор отношения между двумя странами не только не улучшались, но лишь ухудшались. Ноты, которые Советский Союз на редкость часто направлял Белграду, демонстрировали все возраставшую степень негативной оценки руководства этой балканской страны. 11 февраля еще довольно «мягкую» — «Правительство Югославии заняло враждебную позицию в отношении СССР и стран народной демократии»; три с половиной месяца спустя, 31 мая, уже весьма жесткую — в Югославии существует «антикоммунистический и антидемократический террористический режим», который ведет борьбу с Советским Союзом, превратил свою «печать в рупор разнузданной антисоветской агитации, ведомой фашистскими агентами империализма»; 11 августа — югославское правительство «перебежало из лагеря социализма и демократии в лагерь иностранного капитализма и реакции»; 18 августа — «Во всей Югославии царят гестаповские методы управления, Коммунистическая партия Югославии превращена в отделение политической полиции, подчиненной шефу полиции Ранковичу». 29 сентября, мотивируя денонсацию Москвой советско-югославского договора о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве от 11 апреля 1945 г., — процесс над Ласло Райком установил, что «югославское правительство уже длительное время ведет глубоко враждебную подрывную деятельность против Советского Союза»[15].
25 октября из Москвы был выслан югославский посол, а 6 ноября Маленков — первым — огласил ставшее сразу же сакраментальным суровое обвинение: «Националистическая, фашистская клика Тито — Ранковича до конца разоблачена как шпионская агентура империализма»[16]. На десять дней он предвосхитил, несомненно, известное ему содержание проекта резолюции третьего совещания Информбюро, которое должно было открыться под Будапештом 16 ноября.
Однако характер формулировок, выражавших трансформацию отношения Москвы к Белграду, зависел не столько от менявшейся оценки Кремлем югославского руководства, сколько от той борьбы, которую начала вести Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б), возглавляемая В.Г. Григорьяном, с Матиасом Ракоши, генеральным секретарем Венгерской партии трудящихся (ВПТ) и заместителем премьер-министра. В мае 1949 г. одна за другой в узкое руководство поступило пять (!) записок, подготовленных референтом С.Г. Заволжским, завизированных секретарем Информбюро, а до того заведующим сектором Отдела внешней политики ЦК ВКП(б) Л. С. Барановым. В них в весьма резком тоне и категорической форме велась речь о «неправильной» позиции Ракоши по отношению к неким «венгерским троцкистам»[17] и, по сути, ставился вопрос о назревшем отстранении его от руководства. Опасаясь подобного исхода событий, Ракоши поторопился подставить под удар своего старого соратника Ласло Райка — члена ПБ, секретаря ЦК ВПТ, с 1946 г. члена кабинета, сначала министра внутренних дел, а с 1948 г. — иностранных дел. Он обвинил Райка в заговорщицкой деятельности, прямых связях с Белградом, добился его ареста и процесса над ним и «его соучастниками», открывшегося 16 сентября.
Несомненно, роковую роль в переоценке отношения Кремля к Ракоши и обострении до предела конфликта с югославским руководством сыграл прежде всего М.А. Суслов. Ему следовало понимать, что в случае отстранения венгерского лидера придется отвечать за происшедшее, ибо именно он в силу занимаемого положения и обязан был следить за делами в восточноевропейских странах, контролировать работу их компартий, в том числе и ВПТ. А потому, как можно с уверенностью предположить, спасая лично себя, отстаивая свое место во властных структурах, Суслов поторопился использовать свои знания о той неприязни, которую испытывал Сталин в последнее время к Тито. Кроме того, оказавшись тогда во главе Агитпропа, он более других нуждался — для усиления действенности, но только в его понимании, пропаганды — в новом жупеле, в нестандартном, ярком, предельно понятном для всех образе внешнего врага. Врага, по которому можно было бы безбоязненно, не думая о последствиях для страны, постоянно наносить сильные удары, бившие бы также, но лишь косвенно, по США, по всему западному блоку. Весьма возможно, все это и обусловило, что именно Суслов оказался единственным делегатом ВКП(б), если не считать П.Ф. Юдина, тогда постоянного сотрудника Информбюро, на будапештском совещании.
