Жребий был брошен, скорее всего, 1 июля, ибо именно на следующий день, видимо не без императивной «подсказки» из Москвы, Молотов объявил о невозможности для советской делегации участвовать в дальнейшем в парижском совещании, а заодно обвинил Великобританию и Францию в стремлении расколоть Европу «на две группы государств», следствием чего явятся «новые затруднения между ними». «В этом случае, — подчеркнул Вячеслав Михайлович, — американские кредиты будут служить не делу экономического восстановления Европы, а делу использования одних европейских стран против других европейских стран в том смысле, как это будут считать для себя выгодным некоторые сильные страны, стремящиеся к мировому господству»[4]. Под сильными странами Молотов, скорее всего, имел в виду США, однако прямо так и не назвал их.
Следующим шагом Кремля стала демонстрация собственной силы, возможности, если потребуется, быстро создать восточный блок в противовес западному. Достаточно явным подтверждением этого можно считать согласованную, что не вызывает сомнений, акцию — заявленный практически одновременно, 9 и 10 июля, категорический отказ Албании, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Финляндии, Чехословакии и Югославии от участия в Парижском экономическом совещании. Так советское руководство сделало встречный шаг на пути, ведшем к расколу мира, к конфронтации, к «холодной войне». Не располагая реальными возможностями для соревнования с Западом в наиболее очевидном, самом существенном — в повышении жизненного уровня населения, в насыщении быта и труда техникой, само себя обрекшее на состязание, оно неминуемо и практически сразу пришло к единственно посильному — к «идеологической борьбе», к безудержному, зачастую голословному осуждению западного образа жизни, западной политики и к такому же восхвалению всего «социалистического», «советского». Выполнение такой задачи выпало не столько на УПиА, собственно, и существовавшее только ради этого, сколько на различные «общественные», вроде бы «независимые» структуры. Решением ОБ от 31 июля «Литературную газету» преобразовали из чисто литературной в «общественно-политическую и литературную», оставив, но только формально, органом правления СП СССР, хотя и значительно расширив ее задачи. В их число включили «разоблачение реакционной сущности современной буржуазной культуры», постоянную борьбу «со всеми проявлениями низкопоклонства перед Западом», «освещение вопросов советской демократии и показ ее превосходства над антинародной буржуазной демократией». Фактически же главной целью «Литературной газеты» становилась: «Мобилизация общественного мнения во всем мире (так! —
Преобразовывая «Литературную газету», узкое руководство стремилось к созданию подчеркнуто неправительственного органа, который мог бы себе позволить выражать мнение, якобы не отвечающее или не во всем совпадающее с мнением партии и правительства. Сталин пытался воплотить в явь свою мечту об органе для острастки и «своих», и «чужих». По свидетельству писателя и драматурга Константина Симонова, на заседании ОБ 27 августа Иосиф Виссарионович настойчиво советовал редакции газеты «быть в некоторых вопросах острее, левее нас… расходиться в остроте постановки вопроса с официально выраженной точкой зрения. Вполне возможно, что мы иногда будем критиковать за это «Литературную газету», но она не должна бояться этого, она, несмотря на критику, должна продолжать делать свое дело»[6]. Однако несколько позже писатель и публицист Илья Эренбург, достаточно явно выражая отнюдь не свою позицию, высказал цель газеты более откровенно. Она должна «воспитать ненависть к нашим сегодняшним недоброжелателям, — сказал он на одном из совещаний в СП. — Какова должна быть основная мишень? Ясно, Америка и американский образ жизни, который американцы стараются навязать миру»[7].
