Последний период капиталистического расцвета перед войной (1909--1913) особенно тесно привязал верхний слой пролетариата к империализму. От сверхприбыли, которую буржуазия получала с колоний и вообще отсталых стран, жирные крохи перепадали также рабочей аристократии и рабочей бюрократии. Их патриотизм диктовался, таким образом, прямой заинтересованностью в политике империализма. Во время войны, которая обнажила все социальные отношения, "гигантскую
силу оппортунистам и шовинистам дал их союз с буржуазией, правительствами и генеральными штабами". Оппортунисты окончательно перешли в лагерь классового врага.
Промежуточное и, пожалуй, самое широкое направление в социализме, так называемый центр (Каутский и пр.), колебавшийся в мирное время между реформизмом и марксизмом, почти полностью попал в плен к социал-шовинистам, прикрываясь пацифистскими фразами. Что касается масс, то они оказались застигнуты врасплох и обмануты собственным аппаратом, который они создавали в течение десятилетий. Дав социологическую и политическую оценку рабочей бюрократии Второго Интернационала, Ленин не останавливается на полдороге. "Единство с оппортунистами есть союз рабочих со "своей" национальной буржуазией и раскол интернационального революционного рабочего класса". Отсюда вывод о необходимости раз навсегда разрубить все связи с социал-шовинистами. "Нельзя выполнить задачи социализма в настоящее время, нельзя осуществить действительное интернациональное сплочение рабочих без решительного разрыва с оппортунизмом", как и с центризмом, "этим буржуазным течением в социализме". Нужно переменить самое имя партии. "Не лучше ли отказаться от запачканного и униженного ими названия "социал-демократов" и вернуться к старому марксистскому названию коммунистов? Пора порвать со Вторым Интернационалом и строить Третий!"
Вот к чему привели те разногласия, которые всего за два-три месяца до войны казались Эмилю Вандервельде "ребяческими". Сам председатель Второго Интернационала успел тем временем стать патриотическим министром своего короля.
Большевистская партия была самой революционной -- в сущности единственно революционной -- из всех секций Второго Интернационала. Но и она нашла свой путь в лабиринте войны не сразу. По общему правилу замешательство было более глубоким и длительным в верхнем ярусе партии, непосредственно соприкасавшемся с буржуазным общественным мнением. Думская фракция большевиков сразу совершила резкий поворот направо, сойдясь на двусмысленной декларации с меньшевиками. Оглашенный 26 июля в Думе документ отмежевывался, правда, от "фальшивого патриотизма, под прикрытием которого господствующие классы ведут свою хищническую политику",
но в то же время обещал, что пролетариат "будет защищать культурные блага народа от всяких посягательств, откуда бы они ни исходили -- извне или изнутри". Фракция становилась на патриотическую позицию под видом "защиты культуры".
Тезисы Ленина о войне были получены в Петербурге только в начале сентября и отнюдь не встретили в партии общего признания. Больше всего было возражений против лозунга "поражения", который, по словам Шляпникова, вызвал "недоумение". Думская фракция, руководимая Каменевым, пыталась и на этот раз обломать острые углы ленинских формулировок. В Москве и провинции дело обстояло не иначе. "Война застала "ленинцев" врасплох, -- свидетельствует московское охранное отделение, -- и они долгое время... не могли столковаться о своем отношении к войне". Московские большевики пишут через Стокгольм условным языком для передачи Ленину, что "несмотря на все уважение к нему, его пресловутый совет продать дом (лозунг "поражения") не встретил отклика". В Саратове, по словам местного лидера Антонова, "работники большевистского, меньшевистского и эсеровского направления не разделяли пораженческой позиции. Более того... они были (за единичными исключениями) определенными оборонцами". В среде передовых рабочих дело обстояло более благоприятно. В Петербурге на заводах появились надписи: "Если Россия победит, нам лучше не будет, нас будут еще сильнее давить". "Иваново-Вознесенские товарищи, -- пишет Самойлов, -- классовым инстинктом пролетариев нащупали... правильный путь и определенно стали на него еще в первые месяцы войны".
Формулировать свое мнение удавалось, однако, лишь единицам или немногим десяткам. Повальные аресты смели социал-демократические организации. Разгром прессы разобщил рабочих. Тем важнее становилась роль думской фракции. Оправившись от первого приступа паники, депутаты-большевики стали развивать серьезную нелегальную работу. Но уже 4 ноября они подверглись аресту. Роль главной улики сыграли документы заграничного штаба. Власти предъявили арестованным обвинение в измене. Во время следствия Каменев и депутаты, кроме одного Муранова, отреклись от тезисов Ленина. На суде, который состоялся 10 февраля, подсудимые держались той же линии. Заявление Каменева о том, что предъявленные ему документы
