Во время десерта он (Сталин. — Н.С.) поднял бокал и произнёс тост в честь заключаемого нами договора. «Речь идёт, — воскликнул он, — о настоящем альянсе, а не таком, как с Лавалем!»[544] Мы долго беседовали вдвоём. На мои поздравления по поводу успехов русской армии, войска которой под командованием Толбухина только что продвинулись в глубь территории Венгрии, он возразил: «Это всего лишь несколько городов! Нам нужны Берлин и Вена». Временами он, казалось, расслаблялся, даже шутил. «Должно быть, трудно, — говорил он, — управлять такой страной, как Франция, где весь народ такой беспокойный!» — «Да, — отвечал я. — И чтобы это делать, я не могу брать пример с вас, ведь вы неподражаемы»[545].
Во время этой встречи Сталин продемонстрировал и своё чувство юмора. Французское правительство разрешило вернуться в Париж главе компартии Франции Морису Торезу[546].
Взяв слово в свою очередь, маршал Сталин разгорячился. По его речи, громовой, жалящей, красноречивой, чувствовалось, что «польский вопрос» был центральным в его политике и что он принимал его близко к сердцу. Он заявил, что Россия «резко изменила своё отношение» к Польше, которая веками была её врагом и в которой отныне она хотела видеть друга. Но для этого необходимо было выполнить некоторые условия. «Польша, — сказал он, — всегда служила немцам коридором для нападений на Россию. Этот коридор нужно перекрыть, и перекрыть его должна сама Польша». Для достижения этих целей перемещение границ на реки Одер и Найзе могло стать решающим, с этого момента польское государство становилось сильным и «демократическим». Поскольку, как заявил маршал, «государство не может быть сильным, не будучи демократическим»[548].
