Светлана Аллилуева, размышляя о смерти матери, делает одно очень важное замечание: «В те времена люди были вообще необычайно эмоциональны и искренни — если для них жить так невозможно, они стрелялись»239.
Это сказано о духе времени. Она еще приводит пример недавно застрелившегося 36-летнего поэта Владимира Маяковского (14 апреля 1930 года), пример очень убедительный. Смерть «трибуна и певца революции» означала конец эпохи.
Кто скажет, что Маяковский застрелился из-за неразделенной любви? Как точно подметил Троцкий, Маяковский был «с историей запанибрата, с революцией — на „ты“». Но революция уже завершилась.
Десятого ноября несколько мужчин вынесли гроб с телом Надежды Сергеевны из сталинской квартиры в Потешном дворце. Было очень холодно. Сталин шел рядом с гробом и голой рукой держался за его край. По его щекам текли слезы. Он был настолько убит горем, что близкие боялись за него.
На панихиде, которая прошла в ГУМе, напротив Кремля, оркестр играл траурные мелодии. Покойная лежала в гробу среди цветов. Ее лицо было спокойно и прекрасно.
Сталина сопровождали все члены Политбюро. Рядом стояли дети и вся родня. Шестилетнюю Светлану поднесли к гробу, но она испугалась и заплакала. Ее унесли.
Сталин тоже заплакал. Василий кинулся к отцу и закричал, чтобы тот не плакал.
Минута была ужасная.
Но еще тяжелее была сцена прощания перед тем, как закрыли крышку гроба. Сталин вдруг поднял голову жены и стал, рыдая, ее целовать.
Правда, Молотов вспоминал несколько по-другому: «Помню хорошо. Сталин подошел к гробу в момент прощания, перед похоронами — слезы на глазах. И сказал очень так грустно: „Не уберег“. Я это слышал и это запомнил: „Не уберег“».
Прощальную речь произнес Каганович: «Мы, друзья Сталина, считаем своим долгом облегчить его страдания после смерти его жены».
Хотя Светлана Аллилуева пишет, что Сталина на Новодевичьем кладбище не было, это на самом деле не так. Он там был и простился с Надеждой Сергеевной.
Его охранник в своих безыскусных воспоминаниях дал важное свидетельство: «Сталин еще долго по ночам ездил к могиле. Бывало, заходил в беседку и задумчиво курил трубку за трубкой…»240
Можно представить зимнюю ночь, тишину монастырского кладбища, искрящийся снег на могилах и крестах и одинокую фигуру вдовца. Его страдания никому не видны. Молит ли он Бога за нее? Кается ли?
Похоронив жену на кладбище (а не кремировав тело, как тогда было заведено), Сталин не нарушил православной традиции, считавшей сжигание в «адской» печи сатанинским обычаем.
Для сравнения приведем рассказ художника-карикатуриста Бориса Ефимова, брата известного журналиста Михаила Кольцова, который наблюдал за процессом кремации тела Маяковского сквозь специальное окошко: на транспортере в печь вдвинулся открытый гроб и вокруг головы поэта вмиг вспыхнули волосы, и сразу же все захлестнуло огнем. Сталин не захотел отдавать свою Надежду этому огню. (В 1939 году умерла вдова Ленина Надежда Крупская, ее тело было кремировано.)
Смерть жены — это водораздел судьбы Сталина. Отныне он становится другим человеком, и это изменение вскоре почувствовала вся страна. Сначала это были внешние перемены. Он не захотел жить в старой квартире, где витал дух покойной, и поменялся квартирами с Бухариным.
«…Квартира для жилья была очень неудобна. Она помещалась в бельэтаже здания Сената, построенного Казаковым, и была ранее просто длинным официальным коридором, в одну сторону от которого отходили комнаты — скучные, безликие, с толстыми полутораметровыми стенами и сводчатыми потолками.
Это бывшее учреждение переоборудовали под квартиру для отца только потому, что его кабинет — официальный кабинет председателя Совета министров и первого секретаря ЦК — помещался в этом же здании на втором этаже, и оттуда ему было очень удобно спуститься вниз и попасть прямо «домой», обедать. А после обеда, продолжавшегося обычно часов с шести-семи вечера до одиннадцати-двенадцати ночи, он садился в машину и уезжал на Ближнюю дачу. А на следующий день, часам к двум-трем, приезжал опять к себе в кабинет в ЦК. Такой распорядок жизни он поддерживал до самой войны. Нас, детей, он видел на квартире во время обеда; тут он и спрашивал об учебе, проверял мои отметки в дневнике, иногда просил показать тетради. Вплоть до самой войны, как это полагается делать всем родителям, он сам подписывал мой школьный дневник, а также дневник брата (пока тот не ушел в 1939 году в авиационную спецшколу). Всё же мы виделись тогда часто, почти каждый день.
Еще продолжались летние поездки в Сочи, куда брали и нас. Еще приходили повидать отца дедушка, бабушка, дядя Павлуша с женой, Реденсы, Сванидзе. Все вместе ездили к отцу на Ближнюю справлять чьи-то дни рождения или Новый год. Вместе отдыхали все в Сочи.
Но все катастрофически переменилось изнутри. В самом отце что-то сломалось. И изменился дом…»241
Пустоту в жизни Сталина постепенно стала заполнять чекистская казенная прислуга, которую подбирали Ягода и начальник оперативного управления Карл Паукер.
