Соотношение сил воюющих сторон было таким: на стороне мятежников почти вся армия (80 процентов сухопутных войск), гражданская гвардия, авиация и флот — всего свыше 200 тысяч человек; на стороне республиканцев — 25 тысяч. Кроме того, воюющие стороны опирались на своих партийных приверженцев.
Уже первые бои отличались крайней жестокостью, пленных не брали, раненых добивали штыками и прикладами, что увидел весь Мадрид уже 19 июля, когда республиканцы взяли штурмом мятежную казарму Ла Монтанья.
Возможно, Сталин ограничился бы только посылкой интербригад, но воюющие стороны обратились за помощью, республиканцы — к новому правительству Франции Леона Блюма (Народный фронт), а франкисты — к Гитлеру и Муссолини. С 28 июля по 1 августа на марокканском аэродроме в Тетуане приземлились 20 транспортных самолетов «Юнкерс-52» для переброски мятежников в метрополию. 30 июля 12 итальянских бомбардировщиков «Савойя-81» вылетели из Сардинии в Испанское Марокко, но один самолет из-за неполадок в моторе был вынужден сесть в Алжире. Мир узнал о вмешательстве в испанские события.
Франция отреагировала мгновенно: 2 августа ее правительство обратилось к заинтересованным государствам Европы и США с целью заключить соглашение о невмешательстве. СССР принял это предложение. Тогда отношение Сталина вполне достаточно выражалось в директиве секретариата ИККИ в адрес ЦК Компартии Испании: «Не забегать вперед, не сходить с позиций демократического режима и не выходить за рамки борьбы за подлинно демократическую республику»291.
Восемнадцатого августа Сталин телеграфировал Кагановичу и Чубарю указание о немедленной продаже республиканскому правительству «на самых льготных условиях» нефти и продовольствия. К этому времени ему уже стало известно, что Троцкий предсказывает революционные события во Франции, поражение рабочего класса и переход к троцкистам руководства французской компартии. Если бы прогноз Троцкого осуществился, то всей европейской политике Сталина пришел бы бесславный конец. Тогда вся Европа была бы вынуждена пойти на соглашение с Германией против СССР, и Сталин столкнулся бы с объединенным фронтом Запада.
Фигура Троцкого приобретала угрожающее значение, так как на него возлагались надежды многих европейских и советских коммунистов по продолжению (во Франции и Испании) мировой революции.
Что оставалось Сталину?
Оставалось, как когда-то в Китае, вести изощренную работу «под крышей» тактических союзников, социалистов и анархистов. Кроме того, все увеличивающееся военное вмешательство Германии и Италии неожиданно давало ему шанс втянуть эти страны в длительный военный конфликт, в котором СССР воевал бы руками испанцев.
При этом положение оппозиции в СССР становилось безнадежным. Открытый судебный процесс показывал «агентами гестапо» троцкистов и зиновьевцев, сторонников террора против советских руководителей, боровшихся с фашизмом.
Сталин постоянно получал информацию об идущем в Москве судебном процессе. Его внимание было так велико, что некоторые историки даже полагают, что он вообще сидел за ширмой в Доме союзов и наблюдал за допросами подсудимых. Конечно, он наблюдал, — находясь в Сочи.
Девятнадцатого августа Каганович и Ежов сообщили, что все подсудимые признали себя виновными в терроризме и получении директив от Троцкого. На иностранных журналистов признание произвело «ошеломляющее впечатление».
Двадцатого августа Сталину было направлено новое письмо, в котором сообщалось, что подсудимые назвали своими единомышленниками Рыкова, Томского, Бухарина, а Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова — организаторами своего «Запасного центра».
Двадцать первого августа центральные газеты напечатали статьи бывших оппозиционеров Раковского, Радека и Пятакова, резко осуждавших Троцкого, Зиновьева и Каменева и требовавших их расстрела.
В тот же день застрелился Томский. Накануне, на собрании в Объединенном государственном издательстве, он признал, что несколько раз встречался с Зиновьевым и Каменевым, высказывал «свое недовольство».
Двадцать второго августа Сталин получил проект приговора и внес в него поправки. Особо он подчеркнул, что надо обязательно упомянуть, что Троцкий и Седов (сын Троцкого) подлежат привлечению к суду. Также указал, что не надо писать: «приговор окончательный и обжалованию не подлежит». И объяснил: «Эти слова лишние и производят плохое впечатление. Допускать обжалование не следует, но писать об этом в приговоре неумно».
Почему же неумно? Здесь что-то недоговорено. Существует версия, что он не хотел, чтобы осужденных расстреливали, так как они еще могли выступить свидетелями по другим делам, а Ягода, в чьих интересах было уничтожить своих бывших соратников (вспомним скандальную встречу Бухарина с Каменевым), сразу привел приговор в исполнение.
Однако, судя по переписке, решение о ночном расстреле было принято Политбюро. А раз так, то Ягода был ни при чем.
