Сталин же к 1936 году уже был полновластным диктатором, проводившим заключительные операции по устранению оппонентов. Его директива «об уничтожении мерзавцев», согласно духу которой НКВД можно было не утруждаться сбором доказательств, фактически легла в основу всех публичных судебных процессов, на которых подсудимые покорно соглашались с приписываемыми им преступлениями.
Иногда их признания красноречиво свидетельствовали об обратном — о фальсификации. Так, Пятаков говорил, что, будучи в Берлине в декабре 1935 года, летал к Троцкому в Осло и что самолет совершил посадку на аэродроме «Хеллер», однако норвежцы опубликовали в своей прессе справку, что «никакие гражданские самолеты там не приземлялись».
К тому же Троцкий развернул пропагандистскую работу, обличая Сталина. Он выразил готовность участвовать в открытом процессе. Москва на это ничего не ответила, так как любой европейский суд, рассматривая ордер на выдачу Троцкого, потребовал бы убедительных доказательств. А что мог предъявить Сталин?
По сути, он был загнан в угол надвигающейся войной, к которой СССР не был готов. Ему требовалось устранить потенциальных врагов, но законных, юридически выверенных средств не было. Следственный аппарат НКВД располагал только заданием Сталина.
Поэтому репрессии 1936–1938 годов — это не имеющая аналогов по изощренности и средневековая по характеру операция одного, низшего, ядра населения против другого, высшего. Столкнулись две культуры.
И чем цивилизованнее Сталин хотел показать проводимые судебные процессы, тем ужаснее они казались в Европе. Там не могли даже и помыслить, что у него нет иных средств и расценивали его действия как расправы без суда и следствия.
Однако и такие расправы тоже были. Хотя эта практика (и философия) противоречила линии Сталина на конституционный порядок и альтернативные выборы.
Когда многие биографы Сталина и исследователи его времени, опираясь на апокриф чекиста-невозвращенца А. Орлова, пишут о том, что Сталин давал личные гарантии своим врагам в обмен на их публичные признания, они не задаются вопросом: а зачем Сталину были нужны признания?
На первый взгляд — чтобы показать западной публике «черные» дела троцкистов.
Но есть еще более глубокий пласт. Это столкновение ментально-религиозного плана, подобное тем, которые были во времена протопопа Аввакума, когда царь Алексей Михайлович безжалостно расправлялся со сторонниками старой веры, не желавшими подчиниться светской власти и принять церковную реформу.
Второе обстоятельство не хотят замечать, останавливая взгляд только на кровавых фальсификациях.
Сталин должен был объясниться с простонародными «красными сотнями», главной своей опорой, почему он ведет внутреннюю войну. Это объяснение было продолжением конституционной реформы. Он поднимал их против чужих (троцкистов, двурушников, вредителей). Начиналось уничтожение узкого слоя «революционного поколения», фрагмента разбитого «петербургского ядра», что вызвало, несмотря на относительно малые размеры репрессий, ощущение глобального ужаса, запечатленного во всей истории СССР. Это можно объяснить тем, что Сталин вел войну с культурным слоем, создавшим идеологию отрицания ценности национального государства и опиравшимся на леворадикальное видение мира.
Не случайно сталинская группа выводила на улицы сотни тысяч человек для поддержания судебных решений. Так, Хрущев организовал на Красной площади в Москве при 27-градусном морозе грандиозный митинг с участием двухсот тысяч человек, которые единодушно приветствовали смертный приговор участникам «Параллельного центра». В газетах января — февраля 1937 года — письма, телефаммы, резолюции митингов со всей страны. 26 января в «Известиях» помещено мнение знаменитых рабочих Алексея Стаханова и Макара Мазая: «Стереть с лица земли Пятакова, Радека, Сокольникова и всю их подлую банду! Пощады не будет никому!» Писатели А. Толстой, А. Корнейчук, Вс. Иванов, академики Н. Вавилов, В. Комаров, А. Бах, И. Губкин, Г. Кржижановский, художники, композиторы, артисты — все единодушны в осуждении.
Несколько забегая вперед обратимся к одному поразительному высказыванию нашего героя. 7 ноября 1937 года в кремлевской квартире Ворошилова отметить двадцатилетие Октябрьской революции собралось советское руководство. Там присутствовал и генеральный секретарь ИККИ Георгий Димитров, записавший в своем дневнике сталинский тост:
