У немцев оставалось очень мало резервов, и советское командование учитывало это, определяя свою дальнейшую тактику. Чуйков приказал сделать упор на ночные атаки, в основном исходя из того, что люфтваффе не сможет нанести ответный удар, и теперь немцы со страхом ожидали наступления темноты. Особый ужас у немецких пехотинцев вызывали бойцы 284-й стрелковой дивизии полковника Батюка. Многие из них были сибиряками, а значит, прирожденными охотниками. «Теперь я знаю, что такое настоящий леденящий душу страх, – написал один немецкий солдат в письме, которое после очередной атаки оказалось в руках у русских. – При малейшем шорохе я нажимаю на спуск и стреляю, пока пулемет не раскалится».[326] Ночью немцы действительно стреляли во все движущееся, и не в последнюю очередь поэтому за один только сентябрь они израсходовали свыше 25 миллионов патронов.[327] Русские нагнетали напряжение, время от времени пуская в ночное небо осветительные ракеты. Дело в том, что обычно это делалось перед атакой… Все это постепенно деморализовывало вымотанных немцев. Нервы у солдат и офицеров были натянуты до предела.
Авиация Красной армии, днем избегавшая встреч с «мессершмиттами», каждую ночь наносила по позициям противника страшные удары. Советские ВВС использовали двухмоторные ночные бомбардировщики и крохотные маневренные У-2. Последних было особенно много. «Русские жужжат над нами всю ночь напролет»,[328] – в отчаянии писал домой немецкий ефрейтор инженерных войск. Солдат вермахта очень угнетало причудливое изменение звука. На расстоянии двигатель летящего У-2 издавал звук, похожий на стрекот швейной машинки. Затем, подлетая к цели, летчик выключал мотор, и У-2 беззвучно планировал на цель, подобно хищной птице. Потом следовал взрыв. Хотя бомбовый груз «летающей швейной машинки» составлял всего 400 килограммов, эффект был значительный. А уж о психологическом воздействии и говорить не приходится. «Мы, измученные, лежим в своих ямах и с ужасом ждем их…»[329] – писал домой один немецкий солдат. У-2 получил больше прозвищ, чем какая-либо другая боевая машина или оружие под Сталинградом. Среди них, в частности, были «дежурный старшина», поскольку он подкрадывался к цели незаметно, «полуночный бомбардировщик», «кофемолка» и «железная ворона». Командование 6-й армии обратилось в штаб группы армий с просьбой, чтобы самолеты люфтваффе как можно чаще бомбили аэродромы противника, с которых осуществляются круглосуточные налеты. «Русские достигли бесспорного превосходства в воздухе по ночам. Войска совсем не отдыхают, и скоро их боеспособность будет сведена к нулю».[330]
В сохранившихся документах нет прямых свидетельств постановки диагноза «нервный стресс, вызванный боевыми действиями». Немецкие врачи, как и англичане, предпочитали использовать уклончивую формулировку «нервное истощение». В германской армии отказывались даже признавать существование такого заболевания. В 1926 году, почти за семь лет до прихода Гитлера к власти, диагноз «невроз военного времени» был просто упразднен вместе с пенсией, которую по нему назначали. Аргументация оказалась простой: если нет заболевания, нет и причины покидать передовую. Нервный срыв расценивался как трусость и соответственно карался – вплоть до высшей меры. Таким образом, сказать, какая доля дисциплинарных преступлений, в первую очередь дезертирств, совершенных под Сталинградом военнослужащими обеих противоборствующих сторон, была обусловлена общим переутомлением и расстройствами психики, невозможно. На основе анализа схожих ситуаций можно лишь утверждать, что число нервно-психических заболеваний, вызванных участием в боевых действиях, начало существенно увеличиваться в сентябре, как только маневренная война сменилась войной на уничтожение. Если опираться на работы британских медиков, посвященные случаям военного невроза в битве под Анцио и сражениях в Нормандии, можно с достаточной долей уверенности утверждать, что показатель психических заболеваний неизбежно растет, как только войска оказываются прижаты к земле или окружены.
Главные разногласия Чуйкова с командованием фронта были связаны с расположением батарей дивизионной, армейской и фронтовой артиллерии. В конце концов он сумел настоять на своем. Точка зрения Чуйкова заключалась в том, что батареи необходимо перенести на левый берег Волги. На правом их попросту негде разместить! Но главное – становилось все сложнее обеспечивать через реку снабжение боеприпасами, а в Сталинграде полевая пушка без снарядов ничего не стоила.[331]
