Степан Хмелев раньше никогда не видел больших рек, поэтому с интересом слушал товарища. Сидел он, обняв руками колени, и равномерно покачивался, будто плыл вместе с Оськиным на рыбачьем челне.
Когда ефрейтор кончил, Хмелев посмотрел на реку, на осеннее небо, вздохнул:
— Какую жизнь нарушили фашисты проклятые… Летчиком бы мне быть. Поднялся бы к облакам да как начал бы щелкать всех этих «юнкерсов» и «хейнкелей». Вот вам, стервятники, не лезьте, проклятые, куда вас не просят!
Оськин глянул на него, рассмеялся:
— Как из дуги оглобля не выйдет, так из тебя летчик-истребитель… Тугодум ты большой.
— А летчиков из болтунов, что ли, подбирают? — покосился Хмелев. — Если так, то тебе и часу нечего здесь делать. Рапорт — и сразу на комиссию.
Он повернулся полубоком и долго смотрел куда-то в одну точку.
«Обиделся», — подумал ефрейтор и, чтобы установить снова мир, достал кисет с крепкой махоркой-крупкой.
— Закурим, может, а? Кресало твое работает?
— А твое отказало?.. Тогда прикури от своего языка, он у тебя огневой — сто слов в минуту, — пробурчал Хмелев, однако подвинулся ближе к кисету и достал кресало. — Ты вот, чудак, смеешься надо мной, а у меня душа с телом расстается…
— От страха, что ли?
— Да помолчи чуть, дай высказаться… Не от страха, а от того, как подумаю об этих самых гитлеровцах. Они не только бандиты с большой дороги, но еще и страшные нахалы. Займут город, развалятся на машинах и едут, еще и на губной гармошке иной наяривает. Вот, мол, какие мы, не признаем никого.
— Признают, — сказал Оськин, затягиваясь табачным дымком. — Наш народ покажет себя еще. Соберет, как Волга, свои силы, развернет плечи, и полетит ко всем чертям собачьим Гитлер со своими Геббельсами.
— Полететь-то полетит, только вот людей у нас маловато.
— Это смотря кто управлять ими будет!.. Стоял как-то я в охране штаба армии, возле блиндажа командующего. Слышу, генерал Чуйков отчитывает по телефону. Нет, говорит, у меня резервов — видать, пополнение у него просили, — надо воевать в городе малыми силами. В городе успех дела решает не сила, а умение, сноровка, изворотливость. Создавайте небольшие штурмовые группы. Они и для удара хороши, и в обороне опорных пунктов незаменимы… Правильную, думаю, генерал дает установку, нечего совать в пекло целые части… Чую, ему про бомбежку что-то говорят. «Ну и пусть бомбят, — отвечает генерал Чуйков. — Только начнут, а вы прижимайтесь ближе к их окопам. Немецкие летчики и артиллеристы побоятся рисковать, чтоб не накрыть своих». Умственный мужик, с таким воевать не страшно.
Оськин многозначительно подмигнул товарищу и смял окурок. В это время со стороны Бекетовки появилось десятка два немецких самолетов. Первый десяток развернулся и пошел на позиции зенитчиков.
Иван Оськин вскочил и припал к своей бронебойке.
— Ляг! — крикнул на него Хмелев. — Хватит осколком по голове — и поминай как звали. Ляг, говорю!
Ефрейтор не ответил, а только плотнее сжал губы, прицеливаясь в немецкого пикировщика.
Как только самолеты, отбомбив, скрылись, поднялся ураганный артиллерийский огонь. Все слилось в сплошной грохот, который нарастал с каждой минутой. Временами он стихал на какой-то миг, но тут же возникал с еще большей силой в другом месте.
От прямых попаданий загорелись нефтяные баки, которые длинной широкой полосой вытянулись вдоль крутого берега. Красно-черная масса дыма и пламени гигантским пологом взметнулась к небу и забилась на ветру. Она поднималась все выше, и вскоре ее мрачные отблески стали видны в Средней Ахтубе, Заплавном и даже в Ленинске.
Горящей нефти стало тесно в баках. Она вырвалась наружу и устремилась к оврагу, выходившему к Волге, заливая по пути окопы, землянки, блиндажи, склады с продовольствием и боеприпасами.
Хмелев растерянно смотрел на море огня. Такого пожара он никогда не видел и не мог оторвать от него глаз. Из оцепенения его вывел Оськин:
— Чего встал? Не видишь разве, что горит? Кровь наша горит!.. Пошли!
Спросив разрешения у командира батареи, они вместе с другими солдатами побежали спасать боевое имущество.
Берег во многих местах разворотило крупными бомбами и снарядами. Над воронками висел черный дым с клубами поднятой земли и пыли. Возле одной воронки лежали два бойца. Один согнулся в дугу и, прижимая к груди автомат, хрипел, захлебываясь кровью. Другой гладил его волосы и просил:
— Скажи на прощание хоть словечко, скажи хоть словечко…
— Не до словечка ему, зови скорее санитара! — прикрикнул Оськин.
Немецкие снаряды пробили еще несколько баков. Огонь забушевал с еще большей силой. Он заволок овраг, метнулся к реке и завихрился на воде исполинскими языками.
— Волга горит, Волга!
— Смотрите, братцы, баржа! Куда же она идет?..
