Лейтенант Краснощеков подошел к Соколову. Лицо и руки замполита были перепачканы, глаза еще блестели лихорадкой боя.
– Гусеницу починили у Щукарева, – доложил он. – Туда сейчас подошли два отделения пехотинцев с пулеметами. Занимают позиции с тыла. Алексей, дай мне участок обороны. Сейчас я должен быть с бойцами. Я все-таки командир и не первый день на фронте.
– Хорошо, но только утром, Миша. – Соколов посмотрел в глаза замполита.
При всей неприязни к Краснощекову, несмотря на сложность его характера, Алексей все же понимал, что тот все делает на совесть, он совсем не трус и драться будет до последнего. И людей за собой поведет. И отойти не даст, чтобы ни случилось. И все эти качества нужно использовать.
– Утром я поручу тебе свой участок. А сейчас нужна твоя поддержка, твой сильный дух на участках подготовки позиций. Люди только после боя, уставшие, без сна. А им рыть окопы, закапывать танки, строить огневые точки. Будь там, вдохновляй, поднимай боевой настрой, своим примером поднимай людей. Ты ведь это можешь.
– Спасибо, Леша! – Краснощеков неумело улыбнулся одними губами и стал похож на мальчишку. – Мне это очень важно, потому что… Мне очень важно, чтобы и ты в меня верил, чтобы между нами не было разногласий. Если бы мы просто служили вместе в мирное время, но теперь-то война, она требует от каждого напряжения всех сил. И физических, и моральных.
Ночью потеплело, но снег так и не пошел. Танкисты и пехота окапывались на совесть. Было ясно, что воевать и оборонять станцию им придется не один день. И фашисты будут рваться к Тацинской и аэродрому со всех сторон и любой ценой. По путям на расстояние шестисот метров оттащили два вагона с малокалиберными фугасными бомбами. До входных стрелок еще почти километр, их удастся не повредить. Вагоны были не заполнены, видимо, их начали разгружать, но все вывезти на аэродром не успели. Туда же отогнали и полупустую цистерну с автомобильным бензином.
Со стороны поля пришлось вырыть окопы полного профиля в тридцати метрах от крайних строений. На устройство ходов сообщений и на блиндажи сил и времени уже не было. Пришлось в ближайшем подвале одной из станционных построек оборудовать на скорую руку помещение для раненых и командный пункт. Туда установили коротковолновую станцию и полевой телефон, протащив провод на все участки обороны. За ночь фашисты дважды попытались прощупать оборону русских на подходах к станице и на железнодорожной станции. Минометный огонь и осколочные снаряды «тридцатьчетверок» быстро привели врага в чувство, и попытки прекратились.
В пять утра пришло сообщение: «Готовиться к 555». Что-то произошло, решили Соколов и Гужов. Не продолжили атаку ночью. Почему ее решили возобновить утром? Резервы явно не могли подойти за такое время. Да и не было слышно никакого движения войск. Значит, атака возобновляется теми силами, что остановились вечером. Алексей подложил под затылок свернутый шлемофон и закрыл глаза. Надо поспать хоть двадцать минут, и тогда снова голова будет ясной. Нужно сбить эту вялость и дикое желание закрыть глаза, даже если это будет стоить тебе жизни. Соколов знал это состояние. Измотанные бойцы в 41-м, в период отступления, порой впадали в такое состояние вялости и безразличия. Он сам слышал, как люди падали, закрывали глаза и говорили: «Хоть бы убили, что ли, поскорее. Нет силушки уже никакой…»
– Ну что, думаешь, продержимся? – тихо спросил Гужов, усевшись рядом и тоже прижавшись спиной к стене.
– Несколько атак выдержим запросто, – отозвался Алексей. – Пулеметы, минометный взвод, танки закопанные. У нас, считай, две батареи противотанковые. Лишь бы бомбить нас не начали. Тут за полчаса камня на камне не оставят, а у нас вся оборона привязана к строениям.
– Ага, как в Сталинграде, – помолчав, сравнил Гужов.
Раздался хруст битого камня под чьими-то сапогами. Соколов открыл глаза и увидел военного корреспондента с блокнотом в руках. Он хотел спросить, не страшно ли Ванюшкину во время таких сильных и напряженных боев. Ведь два раза все повисало на волоске. Но потом лейтенант подумал, что, в отличие от него, Ванюшкин был в Сталинграде и уж там-то точно повидал немало. И его не испугаешь.
– Ну что, рад, что с нами пошел, Олег? – спросил Соколов. – Как ты и хотел – окунулся в самую гущу событий.
– Да. – Ванюшкин почесал карандашом под шапкой. – Я действительно на войне, в самой гуще. Это именно то, чего я хотел. Меня не взяли на службу, но я нашел свое место. Вам некогда, вам воевать надо, а я буду с вами рядом и буду писать обо всем. Это ведь надо сохранить в памяти людей. Люди должны помнить об этом, никогда не забывать. Между прочим, Алексей, я и писать успеваю, и воевать. Сегодня человек пять гитлеровцев уложил, когда на нас они поперли со стороны путей. Стреляю я не очень хорошо, но пятерых точно убил.
Алексей поднял руку и похлопал корреспондента по плечу.
– Лучше бы ты только писал, а уж мы как-нибудь сами.
– А правда, что наступление на Тацинскую снова захлебнулось?
